Кардинал замотал головой:
«Я так не думаю», — сказал он.
«Почему Вы так не думаете? — спросил верховный судья, который не мог скрыть легкого недовольства с того времени, как кардинал стал ему основательно возражать.
«Потому что места с аналогичным смыслом появляются в Святых писаниях достаточно часто, хотя смысл таких мест тот, что находят все подготовленным для определенного события, но не на основании человеческого планирования, а божественного; или другими словами, то, что герои только намереваются сделать, Богом уже предусмотрено. Понимаете Вы меня, милый друг?»
«Нет», — сказал верховный судья неуступчиво.
«Тогда прочтите, например, рассказ о призвании Саула, которому приходилось иметь дело с ослицами, а именно — с потерявшимися ослицами своего отца; также и в последнем въезде Христа в Иерусалим нужно искать не сговор людей, а ожидание небожителей, склоненных, чтобы увидеть въезд Сына Божьего в свою столицу. И то, что Господь знал, что ему для этой цели предоставят ослицу таким необычным способом, можно, если Вы хотите утвердиться на почве реальности, рассматривать лишь как искусный прием евангелистов, чтобы подготовить читателя к чудесным событиям в Иерусалиме».
«Так ведь, — сказал верховный судья, — уже в первом из этих событий, а именно в заключительном очищении храма не слишком много чудесного. У Марка сказано: «Иисус, вошед в храм, начал выгонять продающих и покупающих в храме; и столы меновщиков и скамьи продающих голубей опрокинул; и не позволял, чтобы кто пронес через храм какую-либо вещь». Это было актом нескрываемого насилия и нарушением общественного порядка, потому что деятельность менял и торговцев во внешних частях храма разрешалась. Во время Пасхи эта деятельность была просто необходима, потому что верующие не могли издалека привозить животных для заклания и потому что иностранные паломники должны были менять свои деньги для совершения покупок на местные деньги. Поэтому трудно понять, почему Марк для обоснования насильственного действия заставляет Спасителя сказать: «Не написано ли: «Дом Мой домом молитвы наречется для всех народов? А вы сделали его вертепом разбойников». При этом Иисус осуществлял все эти действия не один, и даже не группа пришедших из Галилеи его учеников их совершала, так как она была слишком слаба, чтобы изгнать храмовую охрану, — а целой ревущей массе пришлось это делать. Но одно ясно: экзальтированность массы воспламенилась от личности Христа и его триумфального въезда; и вся буря в храме стала сопровождающим событием или, лучше сказать, частью восстания, вспыхнувшего в Иерусалиме, о чем свидетельствует уже приведенное место из Марка о Варавве. Таким образом, мы можем быть уверены, что большая часть денег, которые упали с опрокинутых столов менял, исчезла в карманах тех, кто штурмовал храм, если карманы вообще у них были; и не только в карманах сброда, но и в карманах их вожаков».
«Разве Вы, — сказал кардинал очень серьезно, — тем самым считаете, что Господь допустил или даже одобрил такие пакости? И думаете, что он был бунтовщиком такого рода, который использует низменные страсти людей в своих расчетах?»
«Упаси Бог! — сказал верховный судья, — однако, что касается самого акта насилия, то его одобрение Иисусом бесспорно, ведь он сам участвовал в этом штурме, как описано в Евангелиях, или этот штурм был осуществлен другими и Иисус лишь оказался вовлеченным в него. Во всяком случае, он его не осуждал, а от самого массового выступления, из которого возник этот акт насилия, не отрекался».
«Но как Вы объясните, что подъем, который Вы рассматриваете как национальный и патриотический, в одном из первых своих проявлений оказался направленным не против Рима, а против порядка, установленного в храме?»
«Это объясняется тем, что с национальным подъемом смешалась такая же сильная, а может быть, еще более сильная социально-революционная стихия; и это было особенностью всех иудейский подъемов. По свидетельству Иосифа Флавия, во время осады Иерусалима римлянами, когда зелоты возглавили оборону, эта особенность приводила к постоянным погромам и резне богатых. В древности была очень большая дистанция между бедными и богатыми. У других народов эта дистанция воспринималась как нечто данное, — но не у иудеев. Каждый иудей ощущал себя сыном Авраама, и поэтому равным каждому своему соплеменнику. Тем самым в общее сознание вошла идея равенства, и собственная бедность воспринималась как греховная несправедливость, даже как нарушение желаемого Богом порядка. Материалистический эгоизм, без которого, кроме святых, никто не может жить, связывается у людей со стремлением, что, впрочем, вполне целесообразно, поднять нравственные требования. В Иерусалиме было много пролетариев, которым всегда плохо жилось; и при эмоциональном менталитете иудеев можно легко себе представить, что всегда присутствующая ненависть бедных к богатым достигла высокой степени напряжения. В афере штурма храма эта чисто социально-революционная стихия и проявилась, так как торговцев и менял рассматривали как представителей богатства; и поскольку случай оказался благоприятным, то их тотчас разграбили».