Даже если бы вражеские наблюдатели сумели заметить что-либо в темном небе, времени на реакцию у них просто не оставалось. К тому же радаров на этом участке еще не было, а звуковая разведка никак не могла услышать выключенные двигатели. «Земля» молчала. Ни одного выстрела не ударило снизу. Ни одного разрыва не вспыхнуло в темноте. Лишь яркие южные звезды и белая лента Млечного Пути сияли из бесконечности космоса.
Отделявшие их от аэродрома назначения километры были пройдены в считанные минуты, и лишь на последнем участке, когда основная опасность уже миновала, Март вышел в эфир и срывающимся от долгого напряжения голосом скомандовал:
— Конвою, включить двигатели, навигационные и бортовые огни. Радист, связь с базой, пусть встречают.
Не только враг, но и штаб сеульской эскадры благополучно «проспал» появление конвоя. Никто толком ничего не успел понять, как возникшие словно из ниоткуда разом засветившиеся огнями и посадочными прожекторами корабли принялись заходить на посадку на свободном участке аэродрома.
— А ведь самый большой риск был, что наши по нам начнут стрелять… Вот была бы потеха…
Татьяна не очень любила ночные дежурства. Полеты в такое время редкость, поэтому просто приходится тупо сидеть и ждать непонятно чего. Однако после того, как она выздоровела, никакой другой работы ей пока не поручали. И вот попробуй пойми, то ли жалеют, то ли уверены, что ничего иного ей доверить нельзя. «Трудно быть девушкой в таком мужском царстве, как ВВФ», — вздохнула она и, отстегнув наушники от интеркома, встала из диспетчерского кресла.
Сделав пару шагов, чтобы размять затекшие ноги, она сладко потянулась и вдруг увидела себя в небольшом зеркальце на стене. Картинка, если честно, была не очень. Болезненно худая, с впалыми щеками. Выбритые перед операцией волосы все никак не отрастут, отчего приходится не снимая носить берет. От и без того небольшой груди остались лишь воспоминания. Так что единственным украшением стала медаль на георгиевской ленте и золотая нашивка за ранение. И только глаза остались прежними — большими и лучистыми.
Замигавшая внезапно на интеркоме лампочка вызова на какое-то мгновение ввела ее в ступор, но затем Таня опрометью бросилась на свое место и подключилась к связи.
— Я «Буран», бортовой номер сто сорок три буки, — раздался какой-то поразительно знакомый голос в наушниках. — Прошу принять конвой! Я «Буран», прошу принять конвой… Блин, спят они там, что ли?
— Я «Йонсан», — затараторила в микрофон девушка. — Назовите свой эшелон и координаты!
— Высота пятьсот, координаты… прямо над вами!
— Что за дурацкие шутки? Немедленно назовите координаты… ой, мамочки!
Подсвеченный вспыхнувшими бортовыми огнями черный даже на фоне ночного звездного неба корпус рейдера пронесся над диспетчерской башней, а следом за ней появились еще более темные и массивные туши транспортов.
— Твердо Рцы двести раз, прошу разрешения на посадку, — подал голос пилот одного из них. — Твердо Рцы двести одиннадцатый, — вторил ему другой, — прошу разрешения на посадку. Твердо Како восемнадцать…
— Господи, да откуда вы взялись?! — простонала Таня, но в микрофон отвечала уже собранным и деловым тоном: — ТР-201, занимайте синюю полосу. ТР-211 — красную. ТК-18, уходите на боковую. Включаю подсветку.
Щелкнув тумблером, девушка зажгла мощные прожекторы и осветила взлетно-посадочные полосы.
— Вас понял, сажусь! — практически хором ответили пилоты транспортов и летающего танкера.
— «Буран» — продолжила она. — Ваша полоса — красная. Садитесь, как только ее освободит двести одиннадцатый!
— Вас понял.
Когда корабли, наконец, приземлились, оставалось главное — доложить о прибытии каравана дежурному по гарнизону. Обычно о подобных событиях наверх сообщал старший по аэродрому, но его не было, и Таня, внутренне поежившись, потянулась к трубке аппарата военной связи.
— Дежурный Ландсберга, — отозвался усталый голос на другом конце провода.
— Докладывает диспетчер аэродрома прапорщик Калашникова. В Йонсан прибыл караван. Два транспорта и летающий танкер. Конвой — рейдер «Буран».
— Вы что там с ума сошли? Какой еще караван, нам ничего не сообщали…