Угроза товарища Заславской: “А если по-плохому – то как раз наоборот”, – не замедлила осуществиться. Гнусно и мелочно. Не думала я, что все будет настолько подло и мелочно. Я вывела Лапу прогуляться, а надо сказать, что я делала это не так уж регулярно, утром ее частенько выгуливал Мартин, то есть брал с собой, отправляясь в магазин или еще по каким-нибудь делам, по вечерам – Эрик. Не исключено, что исполнителям замысла пришлось немало человекочасов проболтаться возле нашего дома, прежде чем удалось подкараулить именно меня, но чего не сделаешь ради торжества идеи! Как всегда, приблизившись к парку, я спустила собаку с поводка, и она радостно поскакала вдоль изгороди, отклоняясь то вправо, то влево и приостанавливаясь, чтобы подробнее ознакомиться с каким-нибудь завлекательным запахом. И тут по абсолютно безлюдной улочке пронеслась длинная темная машина с непроницаемо затемненными стеклами и ловко заляпанным грязью номером, вильнула в сторону, смяла газон, сбила Лапу с ног – с четырех шустрых собачьих лап – и на полной скорости исчезла. Летучий голландец… И это в стране, где любой водитель предупредителен до слащавости, готов опоздать на самолет и даже на заседание государственной ассамблеи, лишь бы никоим образом не нарушить священных прав пешехода.
Лапа пронзительно завизжала, я кинулась к ней, подхватила на руки, она обмякла и повисла – теплое, милое тельце, совершенно искалеченное и беспомощное.
Между двумя этими действиями была несомненная разница: когда они со Славкой Витюковым натягивали веревку поперек коридора, они не могли полностью предвидеть, что именно произойдет – что я так расшибусь и даже кровь польет из носа. В конце концов, они были всего лишь дети, задумавшие злую шутку, но недальновидные. А тут нападение было совершено взрослым человеком, прекрасно сознающим неизбежные последствия.
Я помчалась с пострадавшей на руках домой – чтобы взять машину и отвезти ее к ветеринару, с трудом протиснулась во входную дверь и увидела нашу соседку с нижнего этажа, которая стояла на пороге своей квартиры и кокетничала с электриком. Парень был одет в фирменную форму и копался в каких-то проводах под потолком. Завидев меня, соседка вальяжно выгнула бедро и томно сообщила:
– Они все сходят по мне с ума! Просто не могут пройти мимо… Все как один!
Не мне – не мне было отрицать это утверждение. Шесть лет назад семнадцатилетний Денис прожил у нее едва ли не целый год. Хотя, как мне доложили доброжелатели, она оказалась почти моей ровесницей, но в отрочестве или даже в детстве ее перекормили какими-то гормональными препаратами, тормозящими естественное развитие ребенка, – она занималась художественной гимнастикой, и тщеславные родители (а может, и тренеры) пытались таким образом создать из нее чемпионку. В те времена спортивные комитеты еще не догадались за этим следить. Выдающейся чемпионки не получилось, но она так и осталась недоростком – правда, с неестественно широкими для ее миниатюрной фигурки бедрами – и, кажется, даже слегка пострадала в умственном отношении. Но при этом начала проявлять настойчивую заинтересованность в мужчинах, более всего молоденьких.
– Помогите мне! – воскликнула я зачем-то, очевидно совершенно потеряв голову. – Помогите мне открыть дверь!
За последние пять лет мы с ней ни разу не перемолвились ни единым словом.
Она как бы очнулась, увидела собаку у меня на руках и произнесла брезгливо:
– Фу, какая гадость! С нее что-то капает!.. Вы тут запачкаете нам ковры.
Ветеринар сокрушенно покачал головой.
– Спасите ее! – требовала я. – Сделайте что-нибудь! Сделайте так, чтобы эта собака жила!
– Она не будет жить, – сказал он. – Ей уже не с чем жить. У нее повреждены многие внутренние органы.
– Сделайте операцию! Сделайте что угодно. Но чтобы эта собака жила!
– Невозможно, – постановил он. – Даже если она каким-нибудь чудом выживет, она останется полным инвалидом.
– Пускай! Лишь бы была жива.
– Вам хочется иметь собаку-калеку? Хромую и изуродованную?
– Мне хочется, чтобы она жила.
– Я подыщу вам другую собаку, – пообещал он. – Если хотите, такую же рыжую и лохматую. С такими же ушами.
– Мне не нужна другая собака! Мне нужна эта. Вы не понимаете? Вы обязаны спасти ее! Спасите ее…
– Невозможно. Поверьте, я не враг собакам. Нужно сделать ей укол – усыпить и прекратить тем самым ее мучения.
Каким-то последним отчаянным усилием Лапа вдруг приподняла голову, поискала меня взглядом, нашла, успокоилась – и затихла. Решила, что если я рядом, то, значит, все в порядке. Все хорошо. Карие собачьи глаза закатились. Укол не потребовался.
Когда я вернулась домой, Мартин разговаривал по телефону – кажется, с Юнсонами. Все три наших сына дружно играли в детской. Из распахнутой двери неслись их веселые вопли.
Я сбросила с себя одежду, перепачканную в собачьей крови, и легла в постель. Меня знобило. Нельзя было идти на эту встречу в ресторане “Ретро”. Если бы не пошла, ничего бы не случилось… Ничего бы не случилось…
Не сразу, но на следующий день Эрик заметил наконец Лапино отсутствие и спросил:
– А где Лапа?
Я решила, что обязана сказать правду. Не всю, разумеется, но некоторую ее долю.
– Лапа попала под машину.
– И умерла? – уточнил Хед.
– И умерла, – подтвердила я.
– Насовсем-насовсем умерла? – как-то задорно, будто приглашая братьев повеселиться, повторил Фред.
И все трое рассмеялись.
Я почувствовала, что пол покачнулся и уходит у меня из-под ног. Ухватилась за трехэтажную кровать, постояла немного и потихоньку двинулась к двери. Они вернулись к игре. “Нет, это не мои дети, – подумала я. – Это какие-то подкидыши. А может, они не понимают, что такое смерть? Думают, что это как в кино? Как в мультфильме…”
Дня через два, а может, три позвонил Денис:
– Привет, мать! Как поживаете? Лапа жива?
– Нет, не жива, – произнесла я после несколько затянувшегося молчания. – Нету больше Лапы…
Зарыдал – как-то нарочито громко, обвиняюще, – а потом вообще бросил трубку.
“Ну, извините, – подумала я, а может, даже произнесла вслух. – Недокараулили. Недосмотрели. Прошляпили Лапу – пока вы там изволите набираться ценных впечатлений…”
Он этого не слышал.
27
Пришел ответ из Красного Креста. С приложением какой-то российской выписки – от руки – из какого-то протокола с синим расплывчатым официальным штампом: “На ваш запрос сообщаем, что Тихвина Любовь Алексеевна, жительница г. Ленинграда, 9 января сего года…”
“Девятого января 1905 года, – тотчас пробудились сведения, почерпнутые из учебника истории, – Кровавое воскресенье, расстрел мирной рабочей демонстрации…” – вслед за этим запись в мамином дневнике: “9 января 1942 г. Ходят упорные слухи, что в Мурманске стоят эшелоны с продуктами для Ленинграда”. Сколько рабочих погибло при расстреле мирной демонстрации? Свыше тысячи? Свыше тысячи плюс полтора миллиона так и не дождавшихся эшелонов с продуктами. Проклятый город!
“…9 января сего года, – вернулась я к тексту, уже зная продолжение, но еще надеясь, что оно каким-то чудесным образом переменится, – находясь в гостях у своей сестры Боровицкой Валерии Алексеевны, в деревне Узовка Архангельской области, угорела насмерть в бане вместе с двумя другими женщинами, о чем в Книге записей гражданского состояния…”
Все это выглядело полным бредом и дурацким розыгрышем и в то же время вполне могло быть правдой. Заурядное, будничное происшествие. Чему тут удивляться? – так тому и следует быть: трем женщинам угореть вдруг насмерть в деревенской бане.
Но если это правда, если действительно… Если Любы больше нет… Нет, не может быть!.. А как же наша комната? Вселили кого-то? Разумеется, не могут же они допустить, чтобы жилплощадь пустовала… Да, но что же с нашими вещами? Как же?.. Отцовский письменный стол… Фотографии… Выкинуты на свалку?.. Вместе с буфетом и диваном? Нет, буфет и диван вряд ли так скоро выбросят. Но все-таки… Почему никто не потрудился выслать мне документы, фотографии? Хотя что я говорю – документы запрещено вывозить. Только нотариально заверенные копии.