Свиньи вдруг стали меняться на глазах – и вот уже настояшши бесы, как рахиты синюшные, в луже близёхонько – только руку протяни, крутятся веретеном! А уж верешшат такими мерзкими письлявыми голосами – ажно кровь в жилах стынет!
Гараська зараз поседел бедный. Ползёт, как наш пёс с перебитыми ногами, изо всех сил – а токма на граммулечку подвигается. Кричит со всей дури, а звука не слышно…
С той поры никада не пил больше – как рукой сняло. Токма Палагея-волка не угомонилася. Гараська ужо и в бригадиры выбилси, а она всё пилила его по старой памяти, вот он к Марьяне-молодухе и убёг. Гараська с ней и раньше гулял. Добрые мужики-то завсегда в Россее редкось, на вес золота.
Ничо, донюшка, главно – не отчаивацца. Ну, ушёл и ушёл, да и хрен с ним. И нечего плакать. Бог даст, найдёшь ишшо порядошного человека. И шибко не рассупонивайся, да все коленочки не показывай! Как ты перед дролечкой-то своим выворачивалася. Ничё он не оценил. Ведь хорошего мужика выбрать – всё равно, что бусинку в горе навоза отыскать! Но некоторые всё ж находят! Ты, главно, верь!
Вот тебе ишшо пример штоли. Была у нас в деревне девчушка Зоя Митина – певунья да плясунья. Сама из себя пикушечка, а голосяка звонкий. На свадьбах песнями зарабатывала, да так успешно, что ейный тятя на те заработки новый плуг купил. А это в то время – большое достижение!
Стала совецка власть церкву ломать. Когда кресты с колоколами снимали – бабы голосили, словно война пришла. Батюшку с матушкою и детями увезли. Народ святые иконы по подпольям да чердакам прятал. Стены били, ломами, кувалдами, да ни кусочка не откололи. Ну, тады порешили храм в клуб переоборудовать.
На открытие «нового» клуба согнали всю деревню. Пожилые стоят – казнятся, на сцене Зоя Митина отплясывает, аж каблучки выговаривают. А ведь приказывал ей тятя, чтоб не смела сквернить святые стены:
– Чои-то там есть наверху, смотри, накажет!
Но уж такая Зоя на свет туготитяя[3] народилася.
– Я, – говорит, – тятенька, комсомолка, а религия – мракобесие и адман. Не тормози, – говорит, – мировую революцию.
Вот и наделала себе делов – революцию. Наплясалась, напелась, дунаиха безголовая, а как пришла домой, так и слегла – ноги отнялись. Стали, как ватны – не дёржут, нету силов и всё тут!
Два ведра слёз вылила Зоя Митина и её родители. Пим Андреич к ним сам пришёл. В аккурат на пасхальную седьмицу. Молились всей семьёй день и ночь, потом он ноги ей обмыл и удалилси восвояси, ниччо не сказал, ниччо не пообешшал. Но с того дня начала Зоя вставать потихоньку, а как окрепла – ушла, говорят, в монастырь. Но энто под большим секретом.
Вот такие ранешние колдуны-то были, не то что совремённые энти… электросенсы[4]. Обдирают дураков доверчивых, да и всё! Нету щас таких – настояшших, один адман везде! Не ходи, доня, не трать зазря деньги! А лучче сходи в церкву, щас можно – щас свобода!
Я ведь, как почуяла неминучий конец, что уж шибко долго на свете зажилася, попросила, чтоб меня в церкву свезли. А там, на одной иконе, которая слева от входа – вылитый он, Пим Андреич, и борода така же и взгляд, как у ребёнычка, а можа показалось сослепу.
Вот ты спрашивала меня вчера привораживать тебе дроличку своёва или нет, не делай, донюшка… не грешись. Подойди лучче к той иконочке, попроси…
Да приходи скорее ко мне на могилочку, как навроде рядушком посидим, словно бы мы снова – едина семья. Да подай милостыньку дедушке без ног, что у главпочтамта побираицца, пусть помолицца за меня – его молитва светлая, быстрая.
А щас спи, доня, я к табе скоро ишшо в гости приду, спи…
__________________________________________________
[1] Печерика (диалект.) – твёрдая, не плодородная земля.
[2] Милицианерничать (диалект.) – здесь подлизываться, льстить.
[3] Туготитяя (диалект.) – здесь упрямая.