- Набрать полон рот слюней да харкнуть! Чтоб ты захлебнулся!!
- Ой, люди добрые!.. Сладили, сладили со вдовой!
- Берите! Везите! Корову сводите со двора! И детву забирайте! Будете их сами кормить! Колхозом!
- Чтоб тебя!.. - а дальше шло "в бога", "в креста", родителей поминали, живых и покойных. Первым от таких поминаний икалось, вторые - в гробу ворочались.
А порой - лучше бы матерились.
- На чужом сенце не расцветете. Оно вам поперек горла станет.
Доставалось всем. Но более всего - Степану.
- Родный... Ты чего уж так стараешься нас кулачить? Рогами землю роешь? спросила с горечью одна из баб. - Корытин пыль собьет и увеется. А тебе жить, и детям твоим...
- Вот именно... - угрюмо подтвердил Степан.
- Чего именно?
- Жить! - с каким-то остервенением сказал Степан.
Баба испуганно отшатнулась. А потом убеждала всех: "Их дурниной опоили! Дурниной... Всех! Они - бешеные!"
Для Степана слово "жить" осталось в памяти, отпечаталось из недавнего разговора, когда Корытин сватал его на нынешнее поганое дело. Корытин тогда собрал людей, объяснил: колхозное сено надо вернуть, иначе - ни молока не будет, ни телят. А значит - денег. Надо вернуть растащенное.
В словах председателя все было правдой. Степан сразу сказал:
- Со своего база сам привезу, - и также твердо добавил: - А людей кулачить не буду. Ищи другого. Мне стыдно. Не могу.
- Ах, не можешь?.. Стыдно?.. - проговорил Корытин и, поиграв желваками, рубанул сплеча: - А перед своей семьей, перед девками своими тебе не стыдно?! Нарожал, а кормить кто будет? В драных чулках ходят. И это тебе не стыдно?
Степан побледнел, пытался что-то сказать.
- Молчи! - остановил его Корытин. - Твоих детей обижают. Обкрадывают. По миру пускают. А добрый стыдливый папа лишь руками разводит. Раз стыдно, значит, не держи своих девок под замком. Чему быть, того не миновать. Нынче старшую отправляй к туркам, пока в соку. А следом - других!! Раз папа у них стыдливый. Нехай едут.
Корытин сказал - словно ударил. Мертвенная желтизна разлилась по лицу двоюродного брата. Сжались тяжелые кулаки.
Корытин гадал: ударит, нет?
Степан не ударил, вытерпел. А Корытин, перемолчав, добавил:
- Ты пойдешь. Сено, какое растянули, свезете. А после уборки примешь бригадирство на ферме. Будешь там работать. Будешь деньги получать, подчеркнул он, - семью содержать. На ферме будешь, пока дочь не выучится и не сменит тебя. Чтобы она училась спокойно и твердо знала: есть у нее отец, есть надежа, есть место в жизни. Давай, брат, работать,- помягчел он. - Это старый кобель сидит на косогоре, жмурится и ждет, когда его повесят. А нам еще рано сдаваться.
Самому Корытину такие разговоры были очень несладки. Но как по-иному?..
К старому Петровичу в дом он ходил еще до собрания, сказал словно решенное:
- Пойдешь ко мне заместителем. Чувалы с зерном тягать не заставлю. По полям мыкаться тоже не будешь. Верный глаз нужен. Сиди и приглядывай.
Петрович моргал растерянно. Разом запричитали жена и внучка:
- Он еле пекает... Вовсе здоровья нет. На таблетках сидит. Помрет...
- Помрет? - переспросил Корытин. - Мы все помрем. Второго веку не будет. Но помирать легче со спокойной душой. А не в слезах да в соплях, из-за плетня выглядая да слушая, как колхозная скотина с голоду ревет. Работать надо, постановил он, - а не под бабьей юбкой сидеть. У меня у самого - сердце, признался он. - При деле оздоровеем, при людях. Они не дадут нам дремать да хворать. Наши люди, они...
Люди и впрямь не давали дремать.
В короткие дни центральная усадьба и Зоричев зашевелились, гудя, словно растревоженный улей:
- Не имеет права...
- Будем жалиться...
- Нынче, парень, не те времена...
Но сено свезли с подворий на колхозные гумна, поставили скирды.
- Вахину скотину кормить, - при Корытине сказал кто-то вслух. - Вот кому жизнь, при любой власти. Аж завидки берут.
Корытин ответил недобро:
- Не завидуй. Нечему завидовать.
Свезли сено. На гумнах, возле коровников и свинарен работали автокраны и люди, поднимая могучие ограды. Поверх оград в три ряда протянули колючую проволоку. Оцинкованную, новенькую, она под солнцем сияла. Болтали, что электрический ток по ней пущен.
- Оборону будем держать... - похмыкивал кое-кто.
Восстановили ограды; на проходных за железными воротами уселись караульщики. Доярок да скотников пропускали на фермы лишь пешими. Вся личная "техника", вплоть до велосипедов, оставалась снаружи.
- Концлагерь...
- Надо жалиться - в газету писать.
- Профсоюз куда глядит...
- Куда и раньше: в рот заглядает.
- А если прокурору? Прокурор не похвалит...
У Корытина ответ был один для всех:
- Забудьте всю эту болтовню про газеты и прокуроров. Их нет. А я - вот он, сами выбрали, единогласно. Кому не нравится, дорога на все стороны. До самой Америки, до Израиля. В двадцать четыре часа. И никаких прокуроров. - Глаза у него делались холодные, прямо ледяные.
- Но это смотря кого... - говорили уже за спиной, шепотом.
Корытин и без чужого шепота знал, без намеков, где чирей сидит.
А подсобить мог - хоть и душа к тому не лежала - лишь Ваня, тот рыжий мальчонка, помощник старого председателя, а нынче - чеченца Вахи пастух.
Ваню Корытин встретил в степи, колеся по округе.
Отара овец, две большие мохнатые собаки, в руках мальчишки - чабанский посох-герлыга.
- Возьми лучше меня в колхоз на работу, - просил мальчик. - Я с гуляком управлюсь, хоть - пеше, хоть - на коне. Могу и в свинарнике...
Корытин, думая о своем, спросил:
- Ночуешь у Вахи?
- В вагончике, - ответил мальчик, - все работники там спят. Ваха - добрый, а вот пацаны его...
- Потерпи... - попросил Корытин. - Недолго. И приглядайся. Что там и к чему. Осторожненько. Может, и впрямь есть оружие. Пригляди...- Он говорил и недоговаривал. - Нам будет нужно. А кроме тебя некому. Гляди, осторожно гляди, заметишь - молчи до срока. Я дам знак.
Корытин говорил через силу, перебарывая себя. Он понимал, что научает мальчонку неладному. Но по-иному как? Серьезный нужен крючок, чтобы не сорвалось. Капкан нужен волчий. Чтобы попал и не выдрался.
Он поговорил, уехал, досадуя на себя, совестясь, но и надеясь. Мальчишка смышленый.
Быстро пролетела неделя, за ней - другая. Погода стояла жаркая. Спели хлеба.
8
Уборку начали празднично. Прямо в поле Корытин речь держал, поздравляя. Потом комбайны вышли в обкошенные хлебные делянки. Стоял полудень. Бронзовела пшеница. Стрекотали жатки. Первые копны легли на стерню, и повеяло хлебом: горячим духом пшеничной соломы, зерна.
Корытин уехал с поля не сразу. Вместе и порознь с агрономом и бригадиром ходили и ездили от комбайна к комбайну, от копны к копне, проверяя, как обмолачивается колос, порой останавливая машины, подлаживая их, как это всегда бывает в первый день жатвы и молотьбы. Полнились бункеры; потекло зерно тяжелыми струями в кузова машин, тележки тракторов. И вот уже поднялись над степью длинные шлейфы пыли: первый хлеб повезли на ток.
Уехал туда и Корытин, чтобы проверить и поглядеть. Он так и мыкался целый день, от поля к току - и назад. И лишь к вечеру сказал: "Поехал на хлебоприемный". Но это уже было лукавством. В районном центре на хлебоприемный пункт он даже не заглянул. Иным был занят.
В путь обратный он выехал ночью. В его машине сидел человек в погонах. Позади катила другая машина, с дюжими ребятами при оружии, в пятнистой форме.