«Нахрена мне чужая жизнь…»
Нахрена мне чужая жизнь,И чужая судьба нахрена мне?Тут ужо держись – не держись,Всё конечно, как вниз, на камни.Зачастую последний крикТак прекрасен и так внезапен.Кожа белая – лунный блик,На ней сборник стихов-царапин.Временами наш мир жесток,А местами совсем непонятенИ, наверное, он – истокВсех несчастий твоих, приятель.Впрочем знаешь, что это ложь,Ты хотя бы не ври себе.И попробуй-ка, уничтожьТо, чем дань отдавал судьбе.Значит нужно идти, в путиНам посветит с небес фонарик,И по звёздному полю катитьЭтот мир, разноцветный шарик.
«Ему не верил даже Бог…»
Ему не верил даже Бог,А люди и подавно гнали,Сказали: так себе пророк —Не растопил на душах наледь.Но там, где холод лютовалИ где от зноя воздух вязкий,Он всем пророчества кричал,До крови разрывая связки.Но где-то на краю землиОн вдруг пропал, пропал с концами.Его в Дом Скорби упекли,Где шприцы иглами мерцали.Но тех усилий было мало,Ему ночами снилось детство,Хоть днём реальность заменялоУспокоительное средство.Он дико плакал и кричал,И корчился, меняя позы,Тем самым повод дав врачамВ дальнейшем увеличить дозу.И вот затих… без жажды чудаОн ждал, не плача, не скуля.Он верил, что уйдёт отсюда,Когда разрушится земля.
«А на море сегодня ветер…»
А на море сегодня ветерГонит волны, холодный и злой.Я штришком этот день пометилТолько разницы никакой.И сижу как во сне, как в трансе,В телефоне копаюсь порой.Сорок пять рублей на балансе —Набираю я номер свой.Нет ответа, гудок короткий,Раздосадованно молчу.Осенило мозги находкой:Я с собой говорить не хочу.Ну и пусть, для себя, пожалуй,Не нашлось бы сейчас и слов.И уж коли вот так прижало,Я той самой звонить готов…Что однажды звала любимым,Обещала, но не ждала,Что лишь словом во мне разбилаИллюзорные зеркала…
А на море тогда был ветер,Рвался ввысь из последних сил.Я потом для себя отметил,Что в тот день никому не звонил.
«В полосатой больничной пижаме…»
В полосатой больничной пижамеЯ пятнадцатый день здесь торчу.Я хотел в ней понравиться маме,А понравился только врачу.Вроде сердце в порядке и зубы,Только печень легонько шалит.Но не верят мои душегубы,Говорят, что душа мне болит.И, прибегнув в отчаяньи к силе,Я пытался на волю успеть.Укололи меня, уложили,Попросили ещё потерпеть.Санитар с подозрительно узким,Усмехающимся зрачком,На меня мерял модные блузки,С очень длинным (до пят) рукавом.Но вот ночью уйдут печалиИ по тучкам пустившись вскачь,Будет месяц зубами скалить,Как мой добрый лечащий врач.
«Годы в мусорном ведре…»
Годы в мусорном ведре,Годы мёрзнут на помойках.Как в бессмысленной игре:Что ни пьянка, то попойка.Много крови, много песенМного пел и танцевал.Поцелуи, будто плесень.Что ни яма, то провал.Ледяные пальцы ветраЛезут в тёплую кровать.На последних километрахЧто не вырвано, сломать.Наплевать на всё на светеИ, тараща в мир глаза,Я, как буква на газете,:Что не сказано, сказал.
«Я победил в тараканьих бегах…»
Я победил в тараканьих бегах,Но эти награды меня не излечат,У победителей есть только страхТого, что на финише их покалечат.А слава приходит только потом,Но есть ли от славы толк,Если осыплют лавровым листомИ подадут на стол?
«В этот вечер слишком жарко…»
В этот вечер слишком жарко,Чтобы снова быть поэтом.По пустым аллеям паркаЯ гуляю до рассвета.В этот вечер слишком жарко,Солнца шар багрово-бурый.Я бы даже стал Петраркой,Лишь бы ты была Лаурой.
«Скоро всех лояльных судей…»
Неистовому Че
Скоро всех лояльных судейВ тюрьмах голодом уморят.Кладбище разбитых судебСтанет городом у моря.Валуны на водной кромкеСлижет пенною волноюИ огонь трескучий, ломкий,Станет лёгкою золою.Может быть ещё нескороСолнышко светить устанет,Но свершатся приговорыЧеловеческих созданий.Стать бы вот царём Мидасом —В золото портачить медьИ, моргая левым глазом,На верёвочке висеть.