«Был человек и нет человека…»
Был человек и нет человека,Был бы псом и не стало бы пса.Бог – Айболит, а душа – калекаИ вера как аспирин "Упса".Легче стало? Да нет, не стало.Стало хуже? Да вроде, нет.Вроде и целого мира мало,А вроде бы не хватает котлет.Жил, как хотел, значит правильно жил иНе перегнул с перестройкою мира.Изо всех сил не вытягивал жилы,Не был занюханным псевдо-кумиром.Спрятав себя за седьмую печать,Думал о мире нелестные вещиИ в пустоту всё пытался кричать,Только на горле сжимались клещи.Всё остальное в неком разбросе,Сил не хватает собрать этот “пазл”.Думаю даже никто не попроситПоведать об этом печальный рассказ.Что ж, успокоюсь, не так и хотелось,Камнем возлягу к фундаменту здания,И презирая телесную смертность,Выключу разум, включу подсознание.
«Ночная лира снова не пришла…»
Ночная лира снова не пришлаЯ ждал всю ночь и ждать осточертелоИ мысли, словно "Красная стрела"Несутся прочь. У мысли нет предела.Внутри противный, давящий комок,Дыхание со свистом рвётся выйти.Вода в стакане. Яростный глоток.И сердце бьётся с небывалой прытью.Я подошёл к окошку, закурил.По улице шагал один прохожий.Остановился вдруг, заговорилСо мной. Я еле удержался. Боже!На нём одежда в точности моя,Манера разговора идентична!Я понял: это безусловно Я.Ну что ж, слетел с катушек – и отлично.Но Я мне вдруг сказал, что Я – дурак.Я с гордостью ответствовал молчаньем.А Я, помедлив, отошёл во мрак,Прочь зашагал, ссутулившись печально.Я отвернулся. Лиры нет и нет —Ещё денёк мне вычеркнуть придётся.Тут засиял очередной рассвет,С таким прекрасно-ненавистным солнцем.
Я не виню ни музу, ни себя.Так вышло, видно фатум того хочет.Мне двери "с добрым утром" проскрипят,А я отвечу им "спокойной ночи".
«Ночь, запах портвейна…»
Ночь, запах портвейна,И я в труселях семейных.Завешены ламбрекеныНа окнах в доме у Лены.Лена и я не спим,Лена мне чешет спину,Ловит меня на крючок,А где-то сверчит сверчок.Слабо свечатся свечи,Лена мне чешет плечи.Мысли парят налегке,У Лены дырка в пупке.Я к ней навеки приставлен,В доме забиты ставни.Мы уже долго вместе,Ей триста лет, мне двести.И всё это время, увы,Лена и я мертвы.
«Где нет любви, летают мотыльки…»
Где нет любви, летают мотыльки.И воля отдана кровавым розгам.А мне бы въехать, затупив клыки,В профилакторий для болезней мозга.
Мы любим мниться неизвестно кем.О, Боже, нет! Опять транквилизатор.Да будь ты проклят и сгори совсем,Взрастивший нас комфортный инкубатор!
Мел на лице заметен в темноте,Гладь зеркала не льстит изображенью.Но лишь, в святой увязнув простоте,Мы не потерпим больше пораженья.
А кровь любви похожа на вино,Я пил её, когда тебя не стало.Но мне к тебе хотелось всё равно,Ведь лишь тогда мне мира было мало.
Но нет тебя – я вою при луне.И чувствую, что не дождусь рассвета.Мы – просто сон. Мы навсегда во сне.И мира нет, и нас с тобою нету.
«Дождь бесноватый скребётся в окошки…»
Дождь бесноватый скребётся в окошки,От ветра спасения нет.Мыслей безумные чёрные мошкиСтремятся пробраться на свет.Пространство сжималось тоскливо и жутко —Коварный Дамоклов меч.А время сыграло со мной злую шуткуИ начало медленней течь.Так получилось, что выпали зубы —Я стал не опасен судьбе.Музыка липнет к словесному трупу,Закончив по кругу бег.Дым сигареты размоет, покажетКартинку в мути стекла.Может быть в зеркале правда? Не важно,Я не смотрюсь в зеркала.Кроваво-красный сигнал светофора —Запрет на движенье вперёд.И многоэтажек бетонная свораСомкнула вокруг хоровод.Отсутствуя в теле своём до утра,Пытаюсь прорваться в астралы.Мы вольные птицы. Пора, брат, пора…Упасть и разбиться о скалы.И берег не манит ни свой, ни чужойСвоей глубиной и глубинкой.Я просто дрейфую на рыбе большойПустой чужеродной икринкой.В итоге, карабкаюсь в гору, смеясь,Не зная что это такое.И вот, на вершине, измазанный в грязьПрошу у Вселенной покоя.Крик в тишину и никто не ответил.Напрасно горланила пасть.Теперь можно плакать, ссылаясь на ветер,А можно и вовсе пропасть.