Зан даже подходящее место для засады нам присоветовал: те самые волосатые деревья, между которыми оставалось достаточно пространства, чтобы одному существу надёжно притаится. Из-за густой листвы издали его и не видно будет, а для наблюдателя все подступы к стоянке как на ладони будут. Один существенный минус — сбежать в случае опасности караульщику затруднительно будет, но это уж как повезёт.
Первым в караул сам Зан и отправился. Инициатива во всех мирах, оказалось, одинаково наказуема. Да Зан особо и не возражал. Собрался, взял с собой флягу с водой да горстку подсушенных ещё вчера на костре фруктов, которые мне по вкусу чем-то курагу напомнили, и скоренько так на свой пост отбыл. А мы с Зуном по лесу надумали пробежаться, ещё еды попробовать раздобыть. Путь к замку совсем не близкий, так что лучше на всякий случай запас с собой иметь, чем потом, как оголодавшие хмерры-рабы, горькую листву жевать.
Так в поисках еды да за караулом день пролетел как-то незаметно. Зун и Зан благополучно отдежурили, да и во время моего дежурства тоже ничего подозрительного не случилось, разве что где-то в стороне не то каркали, не то скрипели какие-то местные птицы (видел я потом этих образин – вылитые птеродактили, а не птицы). Но возмущались они недолго, поэтому птичьей суматохе я особого значения не предал. Мало ли что встревожило летучих. Может, какой-нибудь местный хищник их гнёзда разорил, вот и жалуются теперь пострадавшие друг другу на жизненную несправедливость.
Самым насыщенным, как можно было сразу догадаться, день оказался у «освобождённого» от тяжёлых нагрузок Ляфамура. Ушастик только и делал, что у костра крутился да фрукты, грибы и съедобные коренья впрок сушил. А ещё для нас всех обед и ужин ему готовить пришлось. Ляфамур не возмущался, прекрасно понимая, что пока нога у него полностью не зажила, ни на что другое он толком не способен. Но вечером, устраиваясь рядом со мной на общей лежанке, он обречённо прошептал мне прямо в ухо:
— Я понимаю, что припасы заготовить для нас — это очень важно. Но кто бы знал, как же это меня уже достало!
— Потерпи, — так же шёпотом попытался успокоить я недовольного ушастика. — Ещё денёк-другой, и нога у тебя совсем заживёт — тогда мы отправимся в путь.
— Хорошо бы, — вздохнул Ляфамур и тут же заснул, словно его, надавив на потайную кнопку, выключили.
Он так сладко сопел мне прямо в ухо, что сон на какое-то время от меня отступил. Я смотрел на взлохмаченную шевелюру и нервно подёргивающиеся уши Ляфама, и в глубине души беспокойно шевелилась глубоко упрятанная жалость. Совсем ведь замучился бедный на хозяйстве. У нас с братьями хмеррами какое-никакое, а разнообразие есть: то по лесу бродили, то в засаде сидели да сторожили. А у Ляфамура весь день — костёр да припасы.
Тут поневоле устанешь, и не столько от работы, сколько от однообразия. Ушастик впечатления существа, приспособленного ко всем тяготам жизни, отнюдь не производил, вот и трудно ему. И уже засыпая, я подумал, что надо завтра Ляфамуру небольшую экскурсию по лесу устроить. Пару километров я его и сам без помощи хмерров на спине протащу, а больше ведь и не надо, чтобы от надоевшей суеты немного отвлечься да развеяться.
Снилось мне что-то малопонятное и запутанное, так что за ночь я не столько отдохнул, сколько перенервничал. Сложно, знаете ли, расслабится, когда во сне то от кого-то прячешься, то от кого-то убегаешь. И просыпался я на этот раз очень тяжело. Голова почему-то просто адски болела. Попробовал поднять руки, чтобы свою многострадальную черепушку ощупать – и ничего у меня не получилось. Странно. Неужели меня ни с того, ни с сего вдруг парализовало?
Испугался я не на шутку, и только когда окончательно остатки сна скинул, дошло до меня, что дело совсем не во внезапной болезни или поражении какой-то части моего организма. Всё было совсем не так. Я лежал не на самодельной лежанке из веток и листьев, а на мягкой искусственной поверхности, напоминавшей земной ковролин. Причём не просто лежал, а крепко связанный по рукам и ногам. Что же с нами произошло, пока я мирно спал?