Но это у меня всё так относительно неплохо было, Ленке же пришлось гораздо хуже. Она не в обычной палате лежала, а в изоляторе. Говорит, что ей даже еду передавали через специальный шкаф в стене. С одной стороны шкаф открывают, ставят туда еду и закрывают. После чего Ленка со своей стороны шкаф открывает и достаёт поднос с едой. И с грязной посудой всё точно так же, только в обратном порядке. Книжек же у неё вообще никаких не было, то есть совсем! Из всех развлечений у Ленки только тарелка радио была, и всё. Ещё в окно можно смотреть, но там ничего интересного обычно не происходило. Только если навестить её кто придёт. В палату к Ленке, конечно, никого не пускали, но под окном постоять можно. Ко мне же, пока я в больнице был, посетителей допускали. Вернее, это мне разрешалось выходить к ним. Ведь я — то больным не был, меня просто на карантине держали.
Ленка, конечно, тоже не болела ничем, она просто нашей еды несколько переела, вот её и развезло с непривычки. Действительно, если человек всю жизнь питался сосисками со вкусом картона, а потом ему настоящую еду дали, человеку может и дурно стать, особенно если побольше съесть. Ленка же тем утром, помню, блинов умяла больше, чем мы с Вовкой вдвоём. Причём довольно-таки сильно больше. Да обожралась она просто, чего уж там.
Зато с этой вот Ленкиной болезнью мне удалось на милицейской машине прокатиться. Вчера вечером ребятам во дворе рассказал, как мы ехали, так мне весь двор обзавидовался. А то! Карету скорой помощи не стали ждать, Ленку на заднее сиденье милицейской машины погрузили, меня рядом с ней, и мы понеслись! Водитель ещё всё время сигналом дудел, постовые на перекрёстках при нашем приближении движение перекрывали, а мы неслись, быстрее ветра! Нам даже автобусы и трамваи дорогу уступали.
А в самой больнице ничего интересного не было. Все две недели я только и делал, что ничего не делал. Утром ещё врач заходил, а потом весь день никого, только нянечка дежурная в коридоре. Хочешь — сиди, хочешь — лежи, хочешь — книжки читай, хочешь — в шашки играй. В общем, что хочешь — то и делай. Скукотища страшная! И это ещё нас четверо в палате было. Бедная Ленка, как она там с ума-то не сошла одна?!
Впрочем, всё уже позади. Меня вчера, пусть и со скипом, но выписали. Похоже, дня через два и Ленку выпишут. Её уже перевели из изолятора в обычную палату и даже свидания разрешили. Кажется, врачи поняли, что ничем заразным она не болела, а просто блинами её мамка перекормила.
Наверное, Ленка могла бы и убежать из больницы, даже и из изолятора, и скрыться у себя в будущем, но она отчего-то так не сделала, осталась. А раз осталась, то теперь я с неё не слезу, обязательно заставлю её показать мне 2013 год, иначе нечестно. Она-то наш 1940 уже посмотрела, теперь моя очередь.
Ох, скорее бы Ленку уже выписали! Надеюсь, завтра или послезавтра врачи таки отпустят её. Потому что если до понедельника Ленку не выпустят, то моя экскурсия в будущее накроется медным тазом. В понедельник, с самого утра, мы всем отрядом поедем на две недели в колхоз, помогать собирать урожай чёрной смородины. А Ленка, к сожалению, пока в больнице ещё. Успеет она выйти оттуда до колхоза или не успеет?..
(а в это время в замке у шефа)
[31.07.1940, 15:31 (брл). Берлин, кабинет начальника районного отделения гестапо]
Хозяин кабинета сидел за своим рабочим столом и задумчиво вертел в руках странную тёмно-коричневую бумажку. Очень странная бумажка, ничего похожего унтерштурмфюреру СС Карлу Райнеру видеть ранее не приходилось. Хотя, если разобраться, и сам тот приказ был весьма неординарным, расплывчатым каким-то. Почему только школы? И что означает «необычное поведение, речь, вещи, одежда»?
Так что фрау Кромберг, пожалуй, была не так уж и неправа, когда лично принесла сюда эту вещь. Конечно, бегать в гестапо с конфискованными у учеников подозрительными предметами — совсем несвойственная для директора школы задача. Ведь она могла и не обратить внимания на эту вещь, не посчитав ту странной. Ну или «потерять» её. Но нет, фрау Кромберг честно выполнила распространённую среди директоров всех берлинских школ рекомендацию гестапо.
С другой стороны, рекомендации, подписанные самим Мюллером, лучше выполнять со всем тщанием, с такими вещами не шутят. Даже если эта бумажка — пустышка и Мюллер ищет совсем не её, всё равно на всякий случай лучше будет доложить о ней, даже несмотря на то, что сохранность бумажки оставляет желать лучшего, у неё явно утрачено примерно 20 % первоначальной площади. Ведь то, что бумажка странная — в этом нет ни малейших сомнений, тут Райхенау был полностью согласен с фрау Кромберг.