Света уже крепко подружилась со своей новой мамой, называет её по имени и говорит ей «ты». Посмотрите на фотографию, дорогие читатели. Она сделана всего через неделю после того, как Света обрела новую маму. Видите, какое счастливое улыбающееся лицо у Светы? Теперь она совсем не похожа на ту замарашку, которую спасли от её биологической матери-пьяницы. В новом доме Света буквально расцвела, как прекрасный цветок.
Не приходится сомневаться в том, что с такой мамой Света теперь не будет ни в чём нуждаться, со временем получит самое блестящее образование и в будущем будет успешной, уверенной в себе и счастливой женщиной. Счастья тебе, девочка Света!..
Фотография в газете тоже была напечатана. И Света вот ничуточки не удивилась, когда в улыбавшейся девчонке узнала саму себя. Это была та самая фотография у дерева, которую женщина в пушистой шубе сделала, когда Света покупала пять битых яиц. Как же давно, как невероятно давно это было. С тех пор прошла уже вечность. Целых два месяца…
Глава 20
— … А по-моему, это просто глупо, — упрямо говорю я профессору. — Четыреста тысяч за какой-то раскрашенный клочок бумаги! Четыреста!!
— Ты не коллекционер, Лена. Тебе не понять.
— Я не дура. Зачем она понадобиться-то может? Нет, понятно, коллекцию собирать — это интересно, познавательно. Но не за такие же бабки! А этот полоумный ещё и чуть не подпрыгивал от радости, когда деньги отдавал, и убежал потом так, будто боялся, что мы передумаем.
— Думаю, мы продешевили, Лена. Я не специалист в этом, но когда мне ту марку передавали, то консультант утверждал, будто её цена ориентировочно десять-пятнадцать тысяч рейхсмарок, смотря где продавать. А почтовые марки — это такая вещь, которая никогда не дешевеет со временем, марки могут только расти в цене. Разумеется, если их правильно хранить.
— С ума сойти! У вас, значит, тоже есть похожие слабоумные, которые тратят огромные суммы на всякий бесполезный хлам?
— С их точки зрения это не хлам, хотя я сам склонен с тобой согласиться, Лена. Практическая польза от этой марки равна нулю.
Идущий рядом со мной Руди что-то тихонько пробормотал по-немецки.
— Чего он говорит? — спрашиваю я профессора.
— Рудольф… эээ… удивляется контрастам вашей столицы.
— Понимаю.
Угу, собственно, можно было и не спрашивать. Какого зверя немцы называют «швайн» я и сама прекрасно знаю, уж настолько-то их язык мне понятен. Если же учесть, что данное слово прозвучало из уст Руди в середине фразы, которую он произнёс как раз в тот момент, когда мы проходили мимо копавшегося в мусорном контейнере бомжа… Словом, два и два сложить не трудно. Ясно, как именно «восторгается» Руди.
Мне, конечно, неприятно было, но что тут поделаешь-то? Прогуляться по московским дворам и не встретить роющегося в помойке бомжа — это фантастика. Если только ночью гулять, но сейчас-то обязательно встретится. Мы привыкли к ним, даже уж и не замечаем, вроде как ворона там или кошка копается, а немцам, наверное, в диковинку такое. Чтобы москвич бомжа около помойки заметил, тот уж каким-то совершенно выдающимся должен быть. Либо вообще не должен быть бомжом. Да нет, я не запуталась, к сожалению, я не запуталась.
Думаю, она стесняется того, что делает, так как в светлое время суток я её там не видела ни разу. Но вот если я где-то задерживалась и возвращалась домой затемно (мама в таких случаях названивала мне по мобильнику чуть не каждые десять минут, и не дай бог тому разрядиться — скандал дома обеспечен!), то не раз её замечала. Она всегда старалась встать так, чтобы находиться в тени, чтобы свет от фонаря не освещал её, но не всегда это было возможно. Пожилая женщина. Скорее, даже бабушка. Ей лет семьдесят, наверное, было. И вот она-то совершенно точно никаким бомжом не являлась, аккуратная чистенькая старушка, с палочкой ходит. Я её и в универсаме видела, и просто на улице, наверняка где-то неподалёку живёт. А по вечерам, как стемнеет, она ходит рыться в мусорном контейнере. Вот именно потому, что она не бомж опустившийся, а нормальный человек, потому я её и замечала. Смотреть на такое было очень неприятно, но… что я сделать-то могу? Денег ей дать? А возьмёт ли она? Да и нет у меня денег. То есть, не было, а теперь вот есть. Много есть, даже очень много.
Марки с моей помощью профессор продал. Конечно, гораздо выгоднее было бы не продавать их, а сдать на реализацию, но тогда, во-первых, нужно было ждать пока продадут, а, во-вторых, документы показывать. Так что мы просто продали эти марки, думаю, что где-то за полцены, если не дешевле. За три альбома марок всего профессору дали двести двадцать тысяч рублей. Только одну марку не стали у нас брать, она не в альбоме была даже, а в особом, специально под неё сделанном, стеклянном контейнере.