На перемене ребята окружили Мусика:
— Ты в каком городе жил?
— А ты с нами пойдёшь в госпиталь к раненым?
— Мы там выступаем!
— Пойдёшь? А что ты умеешь играть?..
Вечером ребята принарядились и, собравшись в школе все вместе, отправились в госпиталь к раненым.
В сопровождении медсестры они вошли в палату.
Раненые собирались на концерт охотно. Они размещались на койках друг у друга, приносили, кто мог, табуретки.
Когда все расселись, вышла ведущая концерта Ира Семеникина и объявила первый номер:
— Дорогие товарищи раненые, защитники нашей Родины! Начинаем концерт пионеров нашей школы. Выступает Муся Пинкензон.
Он приехал со своими родителями из Молдавии. Его папа работает врачом-хирургом в этом госпитале.
Вышел Муся и стал играть и петь. Песня сменялась песней, а раненые просили ещё и ещё.
Вместе с ребятами Муся переходил из одной палаты в другую, и концерт продолжался до позднего вечера. Усталые и довольные, ребята расходились по домам.
Так началась новая жизнь.
В школе Мусик проводил целые дни, а под вечер он шёл в госпиталь, где допоздна играл раненым Чайковского, Паганини, «Катюшу» и «Сулико»…
Владимир Борисович все дни пропадал в госпитале. Он никак не мог выбраться домой, чтобы повидаться с семьёй.
Однажды он пришёл поздно и попросил Мусика срочно пойти с ним в госпиталь.
— Понимаешь, сынок, ты мне должен помочь! Сегодня привезли к нам тяжелораненого лётчика. Он всё время кричит от диких болей. Поиграй ему.
Когда Мусик вошёл с отцом в палату, лётчик стонал. Стоявшая рядом с ним медсестра старалась его успокоить, но лётчик не слышал её уговоров.
Мусик тронул смычком струны, и раненый лётчик обернулся в сторону звуков, удивлённо посмотрел на появившегося в палате скрипача и затих.
Мелодия сменялась мелодией. Мусик играл, а раненый лежал и слушал.
Когда мальчик кончил играть, лётчик подозвал его к себе и сказал:
— Спасибо, сынок. Я потерплю. Я буду жить! Я обязательно буду жить и буду бить фашистов…
Фронт приблизился к станице Усть-Лабинской.
Всё чаще стали слышаться разрывы снарядов где-то со стороны Кубани.
Госпиталь готовили к эвакуации.
Владимир Борисович занимался отправкой раненых и продолжал делать операции тем, кого ещё не успели вывезти…
Немецкие войска вошли в станицу настолько неожиданно, что многие жители не успели никуда выехать.
Среди оставшихся в станице семей была и семья Пинкензонов.
Когда солдаты вошли в палату, Владимир Борисович делал операцию.
Офицер, говоря по-русски, бросил:
— Прекратите операцию, доктор. Всё равно мы расстреляем вашего пациента. У нас много своих раненых, и они нуждаются в вашей помощи.
Я не могу приостановить операцию, — ответил хирург, — и прошу вас выйти из палаты…
— Вы большевик?
— Нет…
— Тогда почему?..
— Я врач, — перебил его Пинкензон.
— И всё-таки я советую вам хорошенько подумать. Это может сохранить вам жизнь.
— Нет!..
Офицер дал знак солдатам, они подскочили к Владимиру Борисовичу и оторвали его от операционного стола.
— Даю вам на обдумку сутки. — Офицер достал пистолет и выстрелил в раненого, лежащего на операционном столе.
Владимир Борисович вздрогнул и двинулся к офицеру.
Фашист навёл пистолет на хирурга, но остановился…
— Вас я ещё успею пристрелить, — бросил он Пинкензону и, кивнув солдатам следовать за ним, вышел из палаты.
Владимир Борисович постоял немного и пошёл, не снимая халата, домой.
Увидев его, идущего по улице в халате и операционных перчатках, Феня Моисеевна догадалась, что произошло что-то страшное. Она разрыдалась. Муся подскочил к ней со стаканом воды.
— Мама! Мамусенька! Не надо так. Успокойся…
Владимир Борисович вошёл в комнату и, снимая перчатки, сказал, что теперь можно ждать всего.
За отцом пришли на другой день.
Офицер повторил свой вопрос.
— Мне нечего обдумывать, — ответил Владимир Борисович и пошёл к выходу.
Муся кинулся было к отцу, но Феня Моисеевна удержала его.
— Феня, береги сына!..
Солдат толкнул Пинкензона в спину к двери. Его отвели к зданию бани, где немцы держали всех арестованных.
Доктора уговаривали согласиться на работу в госпитале, лечить немецких солдат. Грозили расстрелом, но Владимир Борисович был непоколебим.
Тогда его стали выгонять вместе со всеми арестованными на работы — рыть окопы. Когда он возвращался с работ, офицер снова вызызвал Пинкензона и снова предлагал работать в госпитале, но Пинкензон уже ничего не отвечал, лишь отрицательно кивал головой на предложение гитлеровца.