– Спасибо, хорошо, Сережа… Возьми зонтик и помоги мне сойти.
– Ах, да, да… Сейчас.
Стрешнев помог Лизе спуститься с телеги, растерянно сложил зонтик и повел ее в дом… Собаки, выскочив в распахнутую калитку, узнали Поликарпа, виляя хвостами, обнюхали Лизу и, успокоенные, вернулись на место.
Поликарп снял с телеги чемоданы, связал их и, кряхтя, понес в дом.
В полуосвещенной прихожей он поставил их на пол, сняв картуз, размашисто перекрестился и заглянул в комнату.
Лиза, сняв шляпку, сидела на стуле, а Стрешнев стоял на коленях и, целуя ей руки, говорил:
– Лизок, неужели это правда, что ты приехала? О, как я благодарю тебя! Как я благодарю бога за этот день!..
Поликарп постоял, покряхтел и, сказав: «Эхма!» – пошел из дома…
Лиза была тронута нежностью и сдержанностью Стрешнева. Ей хотелось быть ласковей и задушевней с ним – ведь она приехала, чтоб стать его женой, но не могла – держалась скованно.
– Сережа, голубчик, я очень устала. Дай мне возможность переодеться и отдохнуть.
– Да, да, Лизок, я сейчас позову Глашу – она будет нашей горничной.
– А где вещи?
– Сейчас, сейчас… Вот тут в спальне располагайся, Лизок, это будет твоя комната. А вещи вот. – Стрешнев втащил из прихожей чемоданы и побежал за Глашей, которая возилась на огороде…
Утром Лиза немного повеселела, и обрадованный Стрешнев, после чаю, повел со осматривать город и монастырь.
Стройная, пышноволосая, в длинном голубоватом платье, отделанном рюшками, с маленькой сумочкой на шнурке и розовым зонтиком, она выглядела нарядной, красивой. Ему было приятно и радостно сознавать это.
Однако сдержанность Лизы тревожила Стрешнева. «Лиза не может забыть Николая. Что же мне делать? Как себя вести? Очевидно, следует ждать. Время все стушует и сгладит. Только оно властно над нами!..»
Осмотр монастыря и кельи, где томилась боярыня Морозова, успокоили Лизу. «Я должна примириться с судьбой и честно выполнить свой долг, – подумали она. – Здесь не так уж плохо… А главное – Сергей чудесный человек и очень любит меня».
Она вернулась домой в хорошем настроении. Но на другой день начались проливные дожди, и Лиза захандрила. После блестящего, величественного Петербурга, после уютной, тихой квартиры, где в грустные минуты можно было поиграть на рояле, – голые бревенчатые стены, унылый пейзаж с непролазными лужами на дороге – и тоска… тоска…
Стрешнев был растерян. Он чувствовал себя виноватым и не знал, как вывести Лизу из охватившего ее уныния. И вот, дождавшись, когда просохло, Стрешнев пригласил ее пойти к Циолковским.
Когда Варенька с уложенными в пучок русыми волосами, в длинном платье, делавшем ее несколько выше, вошла в залу, Циолковский, неумело развлекавший гостей праздными разговорами, облегченно вздохнул:
– Ну, вот и моя жена Варенька – знакомьтесь, без церемоний.
Варенька смущенно протянула Лизе руку, но та, улыбнувшись, обняла ее и поцеловала.
– Я много слышала о вас, Варенька, от Сергея и полюбила вас еще до знакомства, и теперь, увидев, – еще больше! Давайте станем подругами, и нам будет легче жить в этом милом, но все-таки скучном городке.
– Я очень рада познакомиться и подружиться с вами, – стесненно, но задушевно сказала Варенька.
– Зовите меня Лиза. Ведь мы почти одного возраста.
– Да, да, хорошо… Постараюсь.
– Это чудесно, Лизок, что вы так просто и так мило познакомились, – улыбнулся Стрешнев.
– Да, да, замечательно! Я очень рад, – сказал Циолковский. – Светские церемонии всегда мешают истинным чувствам… Стесняют… Сковывают… А что, Елизавета Павловна, как вам понравился наш городок?
– Вначале мне показался Боровск очень милым, а потом дожди, грязь…
– Вы еще не видели его главные достопримечательности, – не расслышал ответа Циолковский. – Самое красивое в Боровске – река! Да, друзья, река! Не угодно ли вам, скажем, покататься на лодке?
– Я очень люблю! – обрадовалась Лиза. – А у вас есть лодка?
– Есть! И река – рядом. Пойдемте!
– Костенька! Я еще должна покормить Любашу, – покраснев, сказала жена.
– Не беспокойтесь, Варенька, мы вас подождем. Идите и одевайтесь попроще, – взяла ее под руку Лиза. – А не позволите ли мне взглянуть на вашу Любашеньку?
– Пожалуйста. Я буду рада…
Женщины ушли в спальню, а мужчины вышли во двор, достали из сарая весла.
Скоро на крыльце показалась улыбающаяся Лиза.
– Константин Эдуардович, поздравляю! У вас замечательная дочка.
– Спасибо! Я, собственно, еще не вижу в ней никаких достоинств…
– Славная, славная девочка! Премиленькая.
Циолковский почувствовал себя смущенно и не знал, что сказать.
Его выручил Стрешнев.
– Лизок, а ты не видела еще мастерской Константина Эдуардовича?
– Нет… А можно?
– С удовольствием покажу, – обрадовался Циолковский и повел Лизу и Стрешнева на террасу…
Скоро пришла Варенька с гитарой, и осмотр мастерской пришлось отложить. Все четверо спустились к реке и уселись в лодку: Циолковский за весла, Стрешнев на корму – править, Варенька и Лиза – на скамейке посередине.
Вечер был мягкий, дремотный. Солнце, зайдя за дымчато-лиловатую тучу, золотом затеплило ее края, а облака, что были выше, зарделись.
Синь неба, золотисто-пурпурные краски заката и бронзоватая зелень деревьев – все это отразилось в сонных водах реки. Лиза залюбовалась. После строгих, холодных пейзажей Петербурга было приятно и радостно побыть на природе. В ней был извечный покой и тихая грусть… Ехали неторопливо, не нарушая сумеречной тишины.
– Эх, спеть бы сейчас, – мечтательно сказал Циолковский. – Варенька, может, сыграешь?
Стрешнев, видя, что Лиза пришла в хорошее настроение, потянулся к гитаре:
– Позвольте мне!
– Ой, с удовольствием. – Варенька подала гитару.
Стрешнев, положив в лодку весло, энергичным взмахом пальцев коснулся струн, несколько подкрутил басы и притих, обдумывая, что спеть.
Лиза подняла на него глаза, как бы прося не спугнуть ее мечтательного настроения каким-нибудь задорным мотивом. Стрешнев понял этот взгляд. Пальцы его взяли несколько мягких аккордов, и он запел:
Лиза взглянула на него благодарно. Циолковский перестал грести. Варенька затаила дыхание и опустила одну руку в воду.
Люди на огородах приподнялись, стали слушать.
Передохнув, Стрешнев взглянул на молчаливые деревья, на дремотную реку и, мягко перебирая струны, закончил грустно, таинственно:
Когда возвращались обратно, солнце уже село, окрасив полнеба в розовато-лиловые тона. Стрешнев сидел за веслами, Лиза – на корме за рулем. Говорить не хотелось. Лиза унеслась мыслями в пережитое. Варенька думала о маленькой Любаше и о ее судьбе. Циолковский думал о своем…
Стрешнев, энергично отталкиваясь веслами от упругой воды, вспомнил о недавнем разговоре с Циолковским о Жюле Верне.
– Вот вы, Константин Эдуардович, – заговорил он, прерывая общее молчание, – не согласны с Жюлем Верном, что вода может быть тормозом, а посмотрите, как она пружинит под веслами.
– Да, вода обладает упругостью и оказывает сильное сопротивление, – соглашался Циолковский. – Если б мы плыли но воздуху, лодка неслась бы в десять раз быстрее.
Стрешнев поднял весла и взмахнул ими:
– Что-то незаметно.
– А вы сильней, сильней!
Стрешнев несколько раз энергично взмахнул веслами, не касаясь воды.
– Ну, что, продвинулась лодка? – спросил Циолковский, обращаясь ко всем.
– Да, да, Сережа, заметно! – сказала Лиза, заинтересовавшись их разговором.
– Вот видите! – заключил Циолковский. – Воздушная среда может быть и опорой и препятствием.