– Ну, какое же препятствие? Жюль Верн писал, что снаряд, выпущенный из пушки, пройдет земную атмосферу, простирающуюся на сорок миль, за какие-нибудь пять секунд.
– Так он писал вначале, но потом, создавая роман «Вокруг Луны», Жюль Верн изменил это мнение, под влиянием новейших данных. Его герой Барбикен с тревогой говорит, что они не учли уменьшения скорости от трения снаряда о воздух, и потому он едва ли сможет преодолеть земное тяготение.
– А что, сопротивление воздуха снаряду действительно большое? – спросила Лиза.
– Колоссальное! – воскликнул Циолковский. – Снаряд может даже сгореть от трения.
– Костенька! Не надо сейчас о науке… – попросила Варенька. – Пусть лучше Сергей Андреич еще споет.
– Нет, сейчас поздно, Варюша, – наверное половина горожан спит… А жаль… Сергей Андреич так поет…
Лодка плавно скользила по сонной реке. Сумерки сгущались. Вдалеке над лугами легкой дымкой опускался туман. Там одиноко поскрипывал коростель. В померкшем небе засветилась луна, уронив мягкие отсветы на темную гладь реки…
Когда причалили к берегу, женщины вышли первые и, взяв гитару, направились к дому. На фоне сумеречного неба четко вырисовывались их силуэты: Лиза повыше ростом и тоньше станом. Варенька пополней, пониже.
Мужчины, привязав лодку и взяв весла, шли поодаль. Разговор сам собой вернулся к прерванной теме.
– Константин Эдуардович, запуская змея и бумажные аэростаты, вы изучаете сопротивление воздуха? – спросил Стрешнев.
– Да, частично… Это ведь сложная проблема. Воздух состоит из газов, и чтобы узнать его свойства, я изучал газы… даже написал работу о кинетической теории газов. О движении молекул…
– И что же? Где эта работа?
– Дома…
– Почему же, Константин Эдуардович? Работу нужно послать в Русское императорское физико-химическое общество. Его возглавляет сам Менделеев.
– Понимаю, но как-то страшно… Боюсь, не напутал ли… Я ведь самоучка…
– А вдруг вы сделали открытие? Что тогда? Ведь скромность может загубить все дело… Пошлите, Константин Эдуардович… Это нужно. Дайте мне слово, что завтра же отошлете. Обещаете?
Циолковский вздохнул.
– Не знаю… Пожалуй, решусь. Только побаиваюсь… Ведь это моя первая работа.
Глава третья
1
Клеенчатую тетрадь со статьей о кинетической теории газов Циолковский упаковал в оберточную бумагу и отправил в Санкт-Петербург. Но, вернувшись с почты, он долго ходил по двору, спрашивал сам себя: «Правильно ли поступил? Стоило ли ее посылать?.. Не поторопился ли?»
Его беспокоила не сама статья – он был убежден, что она верна. Он верил в это твердо, потому что в статье развил и обосновал мысли профессора Петрушевского, высказанные им, в виде гипотезы, в «Учебнике физики».
Беспокоило Циолковского другое: он боялся, что чиновники из ученого общества, которые будут читать статью, не поверят, что ее написал учитель уездного училища.
«Конечно, если бы статья попала к самому Менделееву – было бы все иначе. Но разве мыслимо к нему пробиться?.. А «ученые» писаря, как увидят мою фамилию да звание, так и поставят крест. Куда-де с суконным рылом да в калашный ряд. Если б я был граф или иностранец – можно бы надеяться на успех. А тут. Ну, да уж теперь поздно сожалеть…»
В прошлом году Циолковский вот так же решил «попытать счастье» и – ожегся… Он направил статью «Графическое изображение ощущений» в журнал «Русская мысль», и статья словно канула в бездну.
Вспомнив об этом, он подумал: «Очевидно, мою статью, не прочитав, бросили в мусорный ящик… А как я ждал ответа, волновался, надеялся…»
Что же будет с новой статьей? Может, ее ждет та же участь? В наш век продвинуться без протекции немыслимо. От нас, изобретателей, без образования и положения, чиновники отмахиваются, как от надоедливых мух.
Однако Циолковский не мог забыть о статье, неустанно прикидывал, когда она будет получена и прочитана и когда можно ждать ответа. По его подсчетам, выходило, что ответ мог пройти в начале августа. И хотя Циолковский не верил, что ответ будет положительный, он, как и в прошлый раз, молча и терпеливо ждал вести из столицы. От этого зависело будущее, с которым были мысленно сплетены его мечты и упования.
2
Старуха Устинья была довольна своими постояльцами. Они вели себя тихо, не курили, не устраивали попоек и картежной игры, не беспокоили по ночам. Однако их отношения между собой казались ей непонятными. Горничная Глашка сообщила, что «спят в разных комнатах, как чужие», да и сама она видела, что постоялец, как приехала невеста, «осунулся с лица и стал сохнуть».
Устинья задумалась. «Видать, дело-то неладно… Барышня, должно, убежала из дома, а вступить в брак боится. Он же, бедняга, мучается, не находит себе места. Хорошо пока тихо, а если ее родители нагрянут? Тогда что? Выйдет, что я их укрывала… А укрывать не состоящих в законе хорошо ли? Пожалуй, начальство не похвалит… А видать, барышня из благородных. Вдруг окажется генеральской дочкой, али того выше – ведь засудят. Нет, я им прямо скажу – или женитесь, или съезжайте с квартиры».
Как-то, увидев Лизу во дворе, старуха остановила ее.
– Барышня, мне надобно с вами поговорить. Я тут хозяйка – с меня, стало быть, спрос и на мне ответ.
– А что случилось? Может быть, вы поговорите с Сергеем Андреевичем?
– У меня разговор особый – по женской части.
– Пожалуйста, если я… – смутилась Лиза.
– Вот, вот, угадали, барышня. Я человек простой, может, чего и не так понимаю. Однако вижу, дело у вас неладно… Приехали как невеста, а замуж не выходите. Кабы я не хозяйка – мне бы что – живите, как знаете. А тут ведь власти во все глаза глядят. Скажут, укрываю от закона…
– Ах, вот вы о чем, – сказала Лиза, испуг в ее глазах смягчился. – Вам нечего беспокоиться – мы обязательно обвенчаемся.
– Вот, вот, об этом я и толкую, барышня. Мы люди старой веры, и у нас слово твердо. Вон протопопа Аввакума на костре жгли, а он от своего не отказался… А великомученица боярыня Морозова? Ведь ее здесь в монастыре голодом морили, держали в земляной яме, в цепях.
– Я знаю, знаю…
– Погоди, не перебивай, барышня. Так вот она, боярыня-то, железной была. Недаром ее духовником состоял протопоп Аввакум… Как ни пытали, как ни мучили боярыню-то – она от старой веры не отреклась… Так и померла.
– Я очень уважаю боярыню Морозову.
– Уважаешь, а примера с нее не берешь. Я ведь насквозь вижу все. Коли убежала от родителев – значит любишь. А коли любишь – чего тянуть? Ведь Сергей-то Андреич извелся весь. Надо смелее быть, и от своего не отступать. Раз решила – баста! Никто помешать по может!.. Свое твори, и все!.. Вон я давеча видела, как купались поповны. Разделись на лугу и стоят визжат, в воду боятся ступить, мол, холодно. А надо перекреститься и – бултых! – вода разом покажется парным молоком.
– Я не боюсь, бабушка, я только… – Лизе хотелось рассказать все, но она боялась, что старуха не поймет ее чувств.
– У нас в расколе ведь тоже бывали разные случаи, – прервала ее Устинья. – Я ведь со своим Емельяном, покойничком, тоже оженилась «уходом». Родители мои были купцами-тысячниками. Хлебом торговали. Он по этой же части промышлял в наших краях на Волге, но молод был, небогат. Знал, что меня за него не отдадут. А парень – орел!.. Раз подкатил ночью на тройке. А уж я знала, ждала… Только он свистнул – я тут как тут. Села в кибитку, и айда! Так и ускакали мы от батюшки. Только примчались в Боровск, сразу же и окрутил нас старообрядческий поп. Потому – любили друг друга. А вы?.. Эх, не пойму я вас, барышня…
– Я не боюсь, бабушка, – вспыхнула Лиза, – я готова, только душа болит.
– А ты душу-то зажми в кулаке! Потому что человек-то больно хорош! Этакого днем с огнем не сыщешь.
– Эх, не понимаете вы меня, бабушка, ну да ладно. Одно скажу – я не из робкого десятка!