Не из злости, что её раскусили. Она расстроилась. Искренне. Похоже, именно сейчас она поделилась своими настоящими воспоминаниями, а я не поверил. И она из-за этого огорчилась. Значит, я ей небезразличен. Не в том смысле, конечно, что нравлюсь. Как мужчина. Но просто Пипке важно, что я о ней думаю.
– Расскажи о своих родителях, – попросил я.
– Их не стало очень рано. Я о них почти ничего не помню.
Мне показалось, это было сказано искренно. И я бы мог задать вопросы о том, кем они были. Ведь родственники должны были поделиться. Но не стал. Зачем загонять её в новую ложь? Пусть расскажет то, что хочет рассказать.
– Маму только немного помню, – продолжила девушка. – Она была очень доброй. Я знаю, что она меня очень любила.
– А что случилось потом?
– Она умерла. Наставница считала, что её убили.
И я был готов поклясться, что это была правда. Пипка впускала меня в свою раковину, за маску простодушного, дурашливого деревенского мальчишки. Я боялся неловким вопросом спугнуть нежданную откровенность.
– А твои родители, Дикий? Ты помнишь своих родителей? – она посмотрела мне в глаза так, будто смотрела в душу. Без страха, без смущения.
– Да, – кивнул я. – Моя мама всё еще жива. А отец… отец давно умер. Я ещё был ребенком.
Я боялся, что сейчас она задаст вопрос, за что меня прокляли, и сжался в ожидании. Было жаль терять это подобие близости.
– А как её разворачивать? – неожиданно спросила девчонка. – Нам, наверное, пора назад?
– Потяни за повод и надави коленом со стороны, противоположной повороту…
Я рассказывал, как нужно поворачивать, она пыталась – получалось неловко, как и всё остальное, что она делала. Мы смеялись, она пробовала снова, и мы снова смеялись. И было просто и легко, будто мы знакомы не несколько дней, а всю нашу жизнь.
Глава 36. Пиппа
Я возвращалась с конной прогулки в смешанных чувствах. Все мои чувства смяли, скрутили в какой-то дикий клубок и сунули обратно в сердце. На, наслаждайся! Я испытывала одновременно и страх (высоко падать, если что), и благодарность (Дикий был такой заботливый), и радость (он же обо мне заботился просто так, от души), и настороженность (я слишком много выбалтываю о себе), и огорчение (он думает, что я – парень, а я же девушка, вот досада!). Мне было и весело, и горько, и совсем не хотелось возвращаться. Хотелось ехать, и болтать, и смеяться…
А возвращаться к остальным не хотелось.
Дурочка я, да?
Конечно, дурочка. Угораздило же меня вчера поведать историю из дневника. Я думала, это какая-то древняя экспедиция, о которой все давно забыли, а остальные и не знали. А поди ж ты, столько эмоций! Самое обидное, я точно помнила, что эмоций было много, но кто что говорил – как из ушата смыло. Выходит, и нет никой особой таинственности в книжке, которая досталась мне от мэтра. Может, и не стоило прятаться по углам, можно было спокойненько сесть у всех на виду и читать. Уже бы знала, чем дело кончилось. Как и остальные, кто вчера возмущался.
Ещё бы вспомнить, кто и чем.
Сейчас-то уже поздно с нею открываться. Будет очень глупо выглядеть: сначала наврала про романчик, а потом, оказывается, всё из первых рук читала. Так что придётся и дальше ныкаться по углам. Где бы его найти, этот угол? Вот если бы ночью дождя не было… Пока все пили, может, и не заметили бы моего отсутствия. А куда тут спрячешься с огоньком? Это не за скалою прятаться. И там же кто-то чуть не нашёл. Или всё же нашёл? Из-за последних событий та ночь на берегу подзабылась. Однако вопрос-то остался: видел или нет? А если видел, то кто? И что с этим будет делать? Хм. Даже не один вопрос, а целых три.
Чем ближе мы были к нашей ночной стоянке, тем ниже падало настроение. Вскоре показалась избушка. Пончик, пользуясь возможностью, вычищал Нешьесса. На его плече чирикал предатель Шорька. Заметив меня, он, торопливо цепляясь лапками за одежду великана, спустился до безопасного уровн, и только потом соскочил на землю. Добежав до меня, он подскочил на ногу и, впиваясь по пути в кожу остренькими коготками, взобрался ко мне на плечо, будто всегда там был. А его отсутствие мне привиделось.
Ровняла надраивал и рассовывал в перевязь метательные ножи. Клык, напевая под нос что-то непонятное, точил меч. В половину меня длиной.
Грозы видно не было. Я осторожно сползла на пузе с седла по боку лошадки. Дикий сделал попытку меня поймать, но я была шустрее. В итоге он цапнул меня не за талию, как планировал, видимо, а за грудь. И хоть снаружи ее видно не было, но она была. Там, внутри. Мне стало неловко. И Дикий тоже растерялся. Из домика, насвистывая и отряхивая руки, выглянул Пёс, гад первостатейный. Чего свистит? Не знает, что ли? Денег не будет!