— М'лорд, — сказал капитан, — мы нашли этого человека в «Китовом брюхе», где он пытался купить себе место на корабле, отплывающем с острова. При нём было двенадцать драконов и вот это.
Капитан положил изъятый предмет на стол перед лордом. Это была широкая лента из чёрного бархата, отделанная золотой парчой, на которой были видны три печати: коронованный олень, оттиснутый на золотистом воске, пылающее алое сердце и белая десница.
Промокший Давос покорно ждал — с него капала вода, запястья саднили под глубоко врезавшейся в кожу веревкой. Одно слово лорда — и его вздернут на Висельных воротах Сестрина Городка. Но, по крайней мере, сейчас он не дрожал под дождем, и под ногами вместо шаткой палубы был твёрдный камень. Он вымок до нитки, устал, все тело у него немилосердно ныло, горе и предательство лишили его сил, и уж чем-чем, а бурями он точно был сыт по горло.
Лорд утер рот тыльной стороной ладони и взял ленту, чтобы рассмотреть ее получше. За окнами на пол-удара сердца сверкнула бело-голубая молния.
«Раз, два, три, четыре», — считал Давос время от вспышки до удара грома. Когда тот стих, он стал прислушиваться к звуку капель и приглушенному рокоту волн под ногами — там, в подземельях, под огромными каменными сводами Волнолома бурлило море. Он вполне может оказаться и там, внизу, прикованным к мокрому каменному полу, ожидая, когда в подземелье ворвется прилив.
— «Нет, — пытался он успокоить себя, — это смерть для контрабандиста, а не для десницы короля. Будет дороже продать меня твоей королеве».
Лорд пощупал ленту, нахмурившись при виде печатей. Это был некрасивый человек — рослый, жирный, с широкими плечами гребца и, казалось, полностью лишённый шеи. Его подбородок и щёки покрывала местами уже побелевшая грубая серая щетина. Над массивным выпуклым лбом блестел голый череп. Нос у лорда был бесформенный и красный, покрытый сетью лопнувших жилок, губы толстые, а на правой руке между указательным, средним и безымянным пальцами у него виднелось что-то вроде перепонки. Давос слышал, что у некоторых сестринских лордов на руках и ногах перепонки, но всегда считал эти рассказы моряцкими байками.
Лорд откинулся назад.
— Разрежьте верёвку, — сказал он, — и снимите с него перчатки. Хочу посмотреть на его руки.
Капитан повиновался. Когда он поднял руку пленника, за окном вновь блеснула молния, отбросив тень от укороченных пальцев Давоса Сиворта на грубое и жестокое лицо Годрика Борелла, лорда Сладкой Сестры.
— Кто угодно может украсть ленту, — сказал лорд, — но эти пальцы не обманут. Ты — Луковый Рыцарь.
— Так меня прозвали, милорд, — Давос и сам был лордом и уже много лет как рыцарем, но в глубине души он так и остался тем, кем был всегда — безродным контрабандистом, получившим свое рыцарство в награду за трюм с луком и соленой рыбой. — Были прозвища и похуже.
— Да. Изменник. Мятежник. Перебежчик.
Последнее его задело:
— Перебежчиком я никогда не был, милорд. Я человек короля.
— Это если Станнис — король, — суровые чёрные глаза лорда изучающее смотрели на Давоса. — Большинство рыцарей, высадившись на моих берегах, ищет меня в моих чертогах, а не в «Китовом брюхе». Это место — притон контрабандистов. Никак ты взялся за старое, Луковый Рыцарь?
— Нет, милорд. Мне нужно было попасть в Белую гавань. Король отправил меня с посланием к тамошнему лорду.
— Тогда ты попал не туда и не к тому лорду, — Годрика Борелла это позабавило. — Это Сестрин Городок на Сладкой Сестре.
— Я знаю.
В Сестрином Городке и в помине не было ничего сладкого — это был мерзкий городишко — грязный, мелкий и запущенный, пропахший свиным навозом и гниющей рыбой. Давосу он врезался в память ещё в старые годы. Три Сестры уже несколько веков были излюбленным прибежищем контрабандистов, а до того служили логовом пиратов. Улицы Сестрина Городка поверх грязи были вымощены досками, дома — сплошь мазанки, крытые соломой. На Висельных Воротах вечно болтались повешенные с торчащими наружу потрохами.
— Не сомневаюсь, что здесь у тебя есть друзья, — заявил лорд. — У каждого контрабандиста есть приятели на Сёстрах. Некоторые из них и мои друзья тоже, а кто мне не друг, того я вешаю. Я оставляю их задыхаться в петле с болтающимися между колен собственными кишками, — сверкнувшая за окнами молния снова озарила зал, два мгновения спустя прогрохотал гром. — Если ты плыл в Белую Гавань, то как оказался в Сестрином Городке? Что привело тебя сюда?