Каждый день Черно-белый храм навещали прихожане. Большинство приходило поодиночке и сидели в сторонке. Они зажигали свечи на том или ином алтаре, молились у бассейна, иногда плакали. Некоторые выпивали черную чашу и отправлялись спать, но в основном не пили. Здесь не было служб, песнопений, гимнов во славу бога. Храм никогда не был полон. Время от времени какой-нибудь прихожанин просил повидать жреца, и добрый человек или девочка отводили его вниз в святилище, но это не происходило не часто.
Вдоль стен, окруженные собственными островками света, стояло около тридцати различных богов. Арья приметила, что у пожилых женщин популярностью пользовалась Плакальщица, богачам нравился Ночной Лев, бедняки предпочитали Странника в капюшоне. Солдаты ставили свечи Баккалону — Бледному Ребенку. Моряки — Бледно-лунной Деве и Светлому Королю. У Неведомого тоже был свой алтарь, хотя к нему едва ли кто-то подходил. У его ног большую часть времени горела единственная свеча. Но добрый человек сказал, что это не имеет значения:
— У него много лиц, а значит и много ушей чтобы слушать мольбы.
Возвышение, на котором был поставлен храм, было испещрено туннелями, пробитыми в скале. Жрецы и послушники спали в кельях, выдолбленных на верхнем уровне, Арья и прочие слуги на втором. Вход на нижний уровень был запрещен для всех, кроме жрецов. Там находилась святая святых храма.
Когда у Арьи не было поручений, она могла свободно прогуливаться по храму и среди хранилищ и кладовок, исключая выход наружу или вход на третий уровень. Как-то она наткнулась на комнату, набитую оружием и доспехами. Здесь были украшенные орнаментом шлемы и странные древние нагрудники, мечи, ножи и кинжалы, арбалеты и длинные копья с листообразными наконечниками. Другое хранилище было доверху набито богатой одеждой, пышными мехами и прекрасным шелком полсотни оттенков. Следующее — тюками вонючих лохмотьев и обносок бедняцкой одежды. — «Значит, должна быть и сокровищница». — Решила Арья. Она представила себе груды золотых блюд, мешки серебра, сапфиры синие как море, длинные нити жемчуга.
Однажды на нее случайно наткнулся добрый человек, и спросил, чем она занимается. Она ответила, что потерялась.
— Ты лжешь. И хуже того, лжешь неумело. Кто ты?
— Никто.
— Еще одна ложь. — Вздохнул он.
Виз избил бы ее до полусмерти, если б поймал на вранье, но в Черно-белом доме все было иначе. Когда она помогала Умме на кухне, та иногда колотила ее поварешкой, если она попадалась ей под руку, но больше никто и не думал поднять на нее руку. «Они поднимут руку только, чтобы убить».
С поварихой она себя чувствовала как рыба в воде. Бывало, Умма вложит ей в руку нож и ткнет пальцем в лук, и Арья его порежет. Или подтолкнет ее к комку теста, и Арья станет месить его, пока повариха не скажет «стой». Это было первое браавоское слово, которое она выучила. Другой раз Умма даст ей рыбу, а Арья сама почистит ее, очистит от костей и обваляет филе в молотых орехах, которые даст повариха. Добрый человек объяснил Арье, что соленые воды Браавоса кишмя кишели всевозможной рыбой и моллюсками. Медленная река с коричневой водой втекала в лагуну с севера, проходя сквозь заросли камыша, лиманы и берега, заливаемые приливом. В большом числе попадались съедобные мидии и моллюски, лягушки, черепахи, грязевые крабы, красные, черные, полосатые угри, миноги и устрицы. Все это часто появлялось на резном столике, за которым слуги Многоликого бога принимали трапезу. Иногда Умма приправляла рыбу морской солью и молотым перцем, или готовила угря с рубленным чесноком, а порой повариха использовала шафран. — «Пирожку бы здесь понравилось». — решила Арья.
Ужин был ее любимым временем дня. Уже давно Арья не ложилась спать с полным желудком. Иногда ночью добрый человек позволял задавать ему вопросы. Как-то она спросила его, почему люди, приходящие в храм, всегда выглядят столь безмятежными. У нее на родине люди страшились смерти. Она помнила, как кричал прыщавый сквайр, которого она пырнула в живот, и как унижался сир Амори Лорх, когда Козел бросил его в медвежью яму. Она помнила деревушку у Божьего ока, и как кричали, вопили и плакали селяне, когда Щекотун начал расспрашивать их о золоте.