После этого он не видел Пенни до самого дня бури.
Солёный воздух в то утро застыл и налился тяжестью, но небо на западе окрасилось огненно-красным, и его располосовали низкие тучи, светившиеся ярко, точно ланнистерский багрянец. Моряки забегали по палубе, задраивая люки, они стравливали снасти, очищали палубу и найтовили всё, что не было прибито намертво.
— Надвигается скверный ветер, — предупредил Беса один из матросов. — Безносому лучше уйти вниз.
Тириону прекрасно запомнилась буря, от которой ему пришлось натерпеться, когда он пересекал Узкое море — как прыгала под ногами палуба, какие жуткие скрипы издавал корабль, как во рту стоял привкус вина и блевотины.
— Нет уж, Безносый останется тут наверху. — Если уж боги вздумали его прибрать, то лучше уж утонуть в море, а не захлебнуться собственной рвотой.
Над головой полоскался холстяной парус когга, точно шкура какого-то огромного зверя, встряхивающегося после долгого сна. Затем раздался громкий треск, заставивший всех на корабле обернуться.
Ветра отогнали когг далеко от прежнего курса. За кормой на кроваво-красном небе громоздились друг на дружке чёрные тучи. К середине утра уже стало видно, как на западе полыхают молнии, вдалеке гремел гром. Море взволновалось, тёмные валы накатывали и бились о борта «Вонючего стюарда». Вот тогда команда решилась спустить парус. Посередине корабля Тирион только путался под ногами, поэтому он взобрался на бак и притаился, чувствуя вкус холодных струй дождя на лице. когг ходил вверх-вниз и вставал на дыбы выше, чем любая лошадь, на которой ему доводилось ездить верхом; судно поднималось на каждой волне и ухало следом вниз, встряхивая Тириона так, что клацали зубы. И всё равно, тут наверху было лучше, чем внизу в душной каюте — хотя бы видно, что происходит.
Шторм улёгся только к вечеру, и Тирион Ланнистер промок до нитки, но почему-то испытывал ликование… ещё более усилившееся, когда он обнаружил Джораха Мормонта вдрызг пьяным в луже блевотины на полу каюты.
После ужина Тирион засиделся в кубрике, отметив своё спасение несколькими кружками чёрного смолянистого рома, распитого с корабельным коком. Это был здоровенный волантиец, жирный и неотёсанный, который знал на общем языке только одно слово — «дрючить», зато неистово играл в кайвассу, особенно в подпитии. В этот вечер они сыграли три партии: Тирион выиграл первую, две другие проиграл. После этого Бес решил, что с него достаточно, и выкатился на палубу подышать свежим воздухом и изгнать ромовые пары и кайвассных слонов из головы.
Он нашел Пенни на баке — там, где обычно обретался сир Джорах. Карлица стояла у перил за гнусной полусгнившей носовой фигурой когга и глядела куда-то за чернильное море. Со спины она казалась маленькой и уязвимой, как ребенок.
Тирион решил, что лучше уйти и не беспокоить её, но было уже поздно — она его услышала.
— Хугор Хилл.
— Если тебе так угодно.
«Мы оба знаем, кто я».
— Извини, что помешал. Я ухожу.
— Нет, — лицо Пенни было бледное и грустное, но непохоже, что она плакала. — Я извиняюсь. За вино. Это не вы убили моего брата или того бедного старика в Тироше.
— Я сыграл свою роль, хотя и невольно.
— Я так по нему скучаю. По брату. Я…
— Я понимаю, — он осознал, что думает о Джейме. «Считай, что тебе повезло — твой брат умер, не успев тебя предать».
— Я думала, что хочу умереть, — призналась она, — но сегодня, когда началась буря и мне казалось, что корабль вот-вот утонет, я… я…
— Ты поняла, что все-таки ещё хочешь пожить.
«И я тоже. Что-то общее у нас все-таки есть».
Зубы у девушки были кривые, и поэтому она стеснялась улыбаться — но сейчас улыбнулась.
— Вы правда сварили из певца похлебку?
— Кто — я? Нет. Я и готовить-то не умею.
Пенни захихикала — совсем как милая девчушка, которой она и была… Семнадцать-восемнадцать лет, не старше девятнадцати.
— Что он наделал, этот певец?
— Сочинил обо мне песню.
«Там жила она, его тайный клад, наслажденье его и позор. И он отдал бы замок и цепь свою за улыбку и нежный взор». Странно, как быстро вспомнились слова — быть может, он никогда их и не забывал. «Золотые руки всегда холодны, ну а женские — горячи …».
— Наверное, это была очень плохая песня.