Беглецов привязали к ряду перекладин, и пара пращников показывала на них свое искусство.
— Толосийцы, — объяснил им один из стражников. — Лучшие пращники в мире. Вместо камней они метают мягкие свинцовые шарики.
Тирион никогда не понимал смысла в пращах, ведь луки бьют намного дальше… до тех пор как не увидел этих толосийцев в деле. Их свинцовые шарики причиняли гораздо больше вреда, чем гладкие камни, которыми пользовались другие пращники. Хватило лишь раз попасть в колено одного из беглецов, и оно разлетелось месивом крови и костей, после чего нижняя часть ноги осталась болтаться на тёмно-красных сухожилиях. «Ну, больше он бегать не будет», — признал Тирион в тот самый момент, когда человек стал кричать. Его пронзительные вопли смешались в утреннем воздухе со смехом обозников и проклятиями тех, кто поставил целую монету на то, что пращник промахнётся. Пенни отвернулась, но Нянька схватил её за подбородок и насильно повернул голову обратно.
— Смотри, — приказал он. — И ты тоже, медведь.
Джорах Мормонт поднял голову и уставился на Няньку. Тирион видел, как напряглись руки рыцаря. «Он задушит его, и нам всем придет конец». Но Мормонт лишь скривился, а затем перевел свой взгляд на кровавое представление.
На востоке в утреннем мареве мерцали массивные кирпичные стены Миэрина — убежища, к которому стремились несчастные глупцы. Как долго оно останется таковым?
К тому моменту, когда Нянька вновь взялся за вожжи, все три неудавшихся беглеца умерли. Повозка, запряжённая мулом, загрохотала дальше.
Растянувшийся на несколько акров лагерь их хозяина располагался к югу-востоку от Харридана, практически в его тени. «Скромная палатка» Йеззана зо Каггаза оказалась дворцом из шёлка лимонного цвета. Сиявшие на солнце позолоченные гарпии восседали на центральных шестах каждой из девяти остроконечных крыш. Со всех сторон его окружали палатки поменьше.
— Это жилища поваров, наложниц и воинов нашего благородного хозяина, а также некоторых менее привилегированных родственников, — объяснил им Нянька. — Но вам, малыши, будет оказана высокая честь — вы сможете ночевать в покоях самого Йеззана. Ему нравится держать свои сокровища под рукой.
Нахмурившись, он взглянул на Мормонта:
— К тебе это не относится, медведь. Ты большой и уродливый, тебя прикуют снаружи. — Рыцарь промолчал. — Для начала, вы все должны примерить ошейники.
На железных с позолотой, чтобы сияли на свету, ошейниках валирийскими буквами было выгравировано имя Йеззана, а под дужками крепилась пара маленьких колокольчиков. Каждый шаг носившего ошейник сопровождался лёгким жизнерадостным перезвоном. Джорах Мормонт принял свой с озлобленным молчанием, а когда оружейник застёгивал ошейник Пенни, та заплакала.
— Такой тяжелый! — пожаловалась она.
Тирион сжал ее руку:
— Это чистое золото, — солгал он. — В Вестеросе, благородные дамы мечтают о таком ожерелье. Ошейник лучше, чем клеймо — его хоть можно снять.
Он вспомнил Шаю и то, как сияла золотая цепь, все туже и туже затягиваясь вокруг её горла.
Позже Нянька приказал приковать цепи сира Джораха к столбу возле костра, где готовили пищу, а сам повёл карликов в павильон своего господина. Он показал им места для ночлега в убранном коврами алькове, отделённом от основного шатра стенами жёлтого шёлка. Карликам предстояло разделить эту комнату с другими сокровищами Йеззана: мальчиком с кривыми волосатыми козлиными ногами, двухголовой девочкой из Мантариса, бородатой женщиной и изящным созданием по прозвищу Сладость, наряжённым в лунные камни и мирийское кружево.
— Вы пытаетесь понять, женщина я или мужчина, — заявил Сладость, когда его привели к карликам. Затем он задрал юбки и показал, что находится под ними. — Я и то, и другое, и хозяин любит меня больше всех.
«Ошибка природы, — понял Тирион. — Где-то пошутил какой-то бог».
— Очаровательно, — ответил он Сладости, — но мы надеялись, что хоть раз обойдём всех красотой.
Сладость захихикал, но Няньке было не до смеха.
— Прибереги свои шуточки на вечер, когда будешь выступать перед нашим благородным хозяином. Ублажите его — и вас вознаградят. Если же нет… — он залепил Тириону пощечину.
— С Нянькой лучше быть поосторожнее, — посоветовал Сладость, когда надсмотрщик ушёл. — Он тут единственное настоящее чудовище.
Бородатая женщина общалась на непонятной разновидности гискарского, козлоногий мальчик — на каком-то гортанном моряцком жаргоне, называвшемся торговым языком. Двухголовая девочка была слаба умом: одна её голова, размером не больше апельсина, совсем не разговаривала, а вторая, с подпиленными зубами, рычала на любого, кто подходил к её клетке. Но Сладость свободно изъяснялся на четырёх языках, в том числе и на высоком валирийском.