— Оставляю тебе своих девочек, — сказал её капитан, отдавая Дени перевязь с позолоченными распутницами. — Храни их бережно до моего возвращения, любимая. Мы же не хотим, чтобы они устроили у юнкайцев кровавый переполох.
Не было на пиру и Бритоголового. После коронации Хиздар первым делом сместил его с поста начальника Медных Тварей и назначил на это место своего двоюродного брата — жирного и одутловатого Маргаза зо Лорака.
«Оно и к лучшему. Зеленая Милость говорит, что между Лораками и Кандаками кровная вражда, а Бритоголовый никогда не скрывал презрения к моему благородному мужу. А Даарио …»
После свадьбы Даарио стал совсем неуправляемым. Его не радовал заключённый королевой мир, ещё меньше её замужество, а из-за обмана дорнийцев он был просто в бешенстве. Когда принц Квентин сообщил ему, что и остальные вестеросцы перекинулись к Воронам-Буревестникам по приказу Принца в Лохмотьях, только вмешательство Серого Червя и его Безупречных не позволило Даарио поубивать их всех. Лже-дезертиры сейчас были надёжно упрятаны в подземельях пирамиды… но Даарио продолжал пылать гневом.
«Для него же безопаснее оставаться в заложниках. Мой капитан не создан для мира». Дени не могла рисковать: он мог зарубить Бурого Бена Пламма, мог осмеять Хиздара при всём дворе, спровоцировать юнкайцев или ещё как-то нарушить перемирие, ради которого ей пришлось столь многим пожертвовать. Даарио — это ходячая беда. Отныне она не должна пускать его ни в постель, ни в сердце, ни в мысли. Если он её не предаст, то поработит — Дени не знала, что страшнее.
Когда застолье окончилось, и по настоянию королевы остатки яств унесли собравшимся внизу беднякам, высокие бокалы наполнили пряным квартийским ликёром, тёмным как янтарь. Затем началось представление.
Принадлежавший Юрхазу зо Юнзаку хор юнкайских кастратов пел песни на древнем языке Старой Империи голосами тонкими, нежными и невообразимо чистыми.
— Доводилось ли вам слышать подобное, любовь моя? — спросил её Хиздар. — Божественные голоса, не правда ли?
— Да, — согласилась она. — Хотя, по-моему, они предпочли бы сохранить кое-что присущее смертным.
Все развлекавшие их артисты были рабами. Таковы были условия мира: работорговцы могут привозить своих рабов в Миэрин, не опасаясь, что тех освободят. В обмен юнкайцы пообещали уважать права и свободы бывших рабов, освобождённых Дейенерис. Хиздар назвал это соглашение честной сделкой, но Дени чувствовала горечь. Королева выпила ещё чашу вина, чтобы её перебить.
— Если певцы вам понравились, не сомневаюсь, что Юрхаз с удовольствием нам их подарит, — заявил её благородный супруг. — Дар для скрепления мира и украшение нашему двору.
«Он отдаст нам этих кастратов, — подумала Дени, — а затем отправится домой и наделает новых. В мире полно мальчиков».
Её не развеселили и выступавшие после певцов акробаты даже тогда, когда те, встав друг на друга, образовали живую пирамиду в девять уровней. На самом верху стояла маленькая голая девочка. «Уж не на мою ли пирамиду они намекают? — задалась вопросом королева. — И не я ли та девочка наверху?»
Позже её лорд-муж вывел гостей на нижнюю террасу, чтобы жители Жёлтого Города могли полюбоваться на ночной Миэрин. Юнкайцы небольшими группками прогуливались по саду с винными чашами в руках, бродя среди лимонных деревьев и ночных цветов, и Дейенерис неожиданно столкнулась нос к носу с Бурым Беном Пламмом.
Наёмник склонился в глубоком поклоне.
— Ваша милость. Вы выглядите чудесно — как всегда. Эти юнкайки и вполовину не так хороши, как вы. Мне хотелось преподнести вам свадебный подарок, но он обошелся бы старому Бурому Бену слишком дорого.
— Не хочу я от тебя никаких подарков.
— А вот этот бы захотели — голову старого врага.
— Уж не твою ли? — елейно спросила она. — Ты меня предал.
— Позвольте заметить, что это слишком резко сказано. — Бурый Бен почесал свои пегие серо-белые бакенбарды. — Мы перешли на сторону победителя, только и всего. Мы поступали так и раньше. И не я один всё-таки. Так решили ребята.
— То есть, по-твоему, это они меня предали? Почему? Разве я плохо обращалась с Младшими Сыновьями? Или обманула вас с оплатой?