— Режь глубже. Выдави весь. Покажи мне кровь.
Мейстер Кервин нажал на кинжал, углубляя разрез. В этот раз было больно, но вместе с гноем хлынула и кровь — тёмная, почти чёрная в свете фонаря.
Кровь — это хорошо. Виктарион одобрительно заворчал. Он сидел не шевелясь, пока мейстер колол, выдавливал и вычищал гной лоскутами мягкой ткани, прокипяченной в уксусе. Когда он закончил, чистая вода в его миске превратилась в грязную жижу. От одного её вида затошнило бы любого человека.
— Забирай эту мерзость и уходи, — Виктарион кивнул на смуглянку. — Перевязать меня сможет и она.
Даже когда мальчишка исчез, вонь никуда не делась. В последнее время от неё невозможно было избавиться. Мейстер предлагал чистить рану на палубе — на свежем воздухе и под лучами солнца. Но Виктарион запретил. Его команда не должна этого видеть. Они уплыли за полмира от дома, — слишком далеко, чтобы позволить им смотреть, как ржавеет их железный капитан.
Тупая настойчивая боль все еще пульсировала в его левой руке. Когда он сжал кулак, боль стала острой, словно ладонь проткнули ножом.
«Не ножом — мечом. Длинным мечом в руке призрака». Серри, вот как его звали. Рыцарь и наследник Южного Щита. «Я убил его, но он продолжает жалить меня из могилы. Из пекла, куда я послал его, он пронзает мою руку сталью и проворачивает в ране клинок».
Виктарион помнил ту битву, как будто она случилась вчера. Его разбитый щит бесполезно свисал с руки, и когда сверкнул, опускаясь, меч Серри, Виктарион схватился за него рукой. Юнец оказался куда сильнее, чем выглядел, — клинок пробил закалённую сталь латной рукавицы, стёганую перчатку под ней и вонзился в плоть.
«Всего лишь царапина», — чуть позже сказал себе Виктарион. Он промыл рану, полил её уксусом, перевязал и забыл о ней, надеясь, что со временем боль утихнет, и рука заживет сама.
Вместо этого рана загноилась, и Виктарион стал гадать, а не был ли клинок Серри отравлен? С чего ещё рана могла отказываться заживать? Эта мысль бесила его. Настоящий мужчина не убивает ядом. Во Рву Кейлин болотные дьяволы стреляли в его бойцов отравленными стрелами, впрочем, от столь презренных существ иного и не стоило ожидать. Но Серри был рыцарем, благородных кровей. А яд — оружие трусов, женщин и дорнийцев.
— Если не Серри, то кто? — спросил он смуглянку. — Может, это делает мой мейстер-мышонок? Мейстеры знают заклятия и другие трюки. Он может использовать отраву в надежде, что я позволю ему оттяпать мне руку. — Чем больше он об этом думал, тем более вероятным это казалось. — Вороний Глаз всучил мне это жалкое существо.
Эурон забрал Кервина из Зелёного Щита, где тот служил лорду Честеру, заботясь о воронах и обучая детей, а, может, наоборот. Наверное, мышонок пищал, когда один из немых подручных Эурона доставил его на борт «Железной Победы», таща за удобную цепь на шее.
— Если это месть, то он ошибся. Это Эурон увез его со Щитов, опасаясь, что мейстер наладит почтовую связь с врагами.
Брат также дал им с собой три клетки с воронами, чтобы Кервин мог послать отчет об их странствиях, но Виктарион запретил выпускать птиц. «Пусть Вороний Глаз помучается от безвестности».
Смуглянка перевязывала его руку чистым полотном, шесть раз обматывая вокруг ладони, когда в дверь заколотил Длинноводный Пайк. Он пришел сказать, что на борт поднялся капитан «Горя» вместе с пленником:
— Говорит, что притащил нам колдуна, капитан. Выловил его из моря.
— Колдуна?
Неужели Утонувший Бог прислал ему подарок прямо сюда, на дальний край света? Его брат Аэрон мог бы ответить, но Мокроголовый видел величие водных чертогов Утонувшего Бога перед тем, как вернуться к жизни. Как и положено человеку, Виктарион испытывал перед своим богом здоровый страх, но при этом продолжал верить в сталь. Скривившись, он размял раненую руку, надел перчатку и встал.
— Ну, показывай своего колдуна.
Дожидавшийся его на палубе капитан «Горя» был небольшого роста, заросший, невзрачный, получивший от рождения имя Спарр. Подчинённые называли его Сусликом.
— Лорд-капитан, — сказал он, когда появился Виктарион, — это Мокорро. Подарок от Утонувшего Бога.
Колдун выглядел устрашающе — ростом с Виктариона, но вдвое толще, с похожим на валун животом и спутанными белыми волосами, напоминавшими львиную гриву. У него была чёрная кожа. Не орехово-коричневая, как у жителей Летних Островов, что плавали на лебединых кораблях, не красновато-коричневая, как у табунщиков-дотракийцев, не серо-землистая, как у смуглянки, а чёрная. Чернее угля, гагата и воронова крыла. «Обожжённая, — подумал Виктарион, — как у человека, которого поджаривали над огнем, пока его плоть не обуглилась, покрывшись хрустящей коркой, и стала дымящимися кусками отваливаться от костей». Пламя, опалившее колдуна, всё ещё танцевало на его щеках и лбу, а глаза пронзительно смотрели между застывших, словно маска, языков пламени. «Татуировки раба, — узнал капитан. — Печать зла».