Мгновение он боялся, что его не послушаются. Моряки стояли вокруг, перешептываясь, половина с клинками в руках, и каждый ждал решения остальных. Вокруг них дождём шлепалось обезьянье дерьмо — шлеп, шлеп, шлеп. Никто так и не пошевелился, пока Виктарион не схватил колдуна за руку и не потащил его к люку.
Когда он открыл дверь каюты, смуглянка обернулась к нему с безмолвной улыбкой… но увидев красного жреца, оскалилась и яростно, по-змеиному, зашипела. Виктарион ударил её тыльной стороной здоровой ладони, опрокинув на пол.
— Тихо, женщина. Вина нам обоим! — Он обернулся к черному человеку. — Суслик сказал правду? Ты видел мою смерть?
— Это, и многое другое.
— Где? Когда? Я умру в битве? — Его здоровая рука сжималась и разжималась. — Если ты мне лжешь, я расколю твою башку словно тыкву и позволю обезьянам сожрать твои мозги.
— Твоя смерть сейчас с нами, мой лорд. Дай мне свою руку.
— Мою руку? Что ты знаешь о моей руке?
— Я видел тебя в ночных огнях, Виктарион Грейджой. Ты пришел, шагая между языками пламени, неумолимый, лютый, и кровь капала с твоего огромного топора. Но ты не замечал щупалец, державших тебя за запястья, шею, лодыжки. Эти чёрные нити заставляли тебя танцевать.
— Танцевать? — Виктарион рассвирепел. — Твои ночные огни лгут! Я не был рожден для танцев, и я не марионетка! — Он сорвал перчатку и ткнул воспаленной рукой в лицо жреца. — Вот! Ты это хотел увидеть?
Свежая повязка уже была пропитана кровью и гноем:
— У человека, от которого я это получил, была роза на щите. Я оцарапал руку о шип.
— Малейшая царапина может оказаться смертельной, лорд-капитан, но я исцелю вас, если позволите. Понадобится клинок. Лучше всего серебряный, но сойдёт и железо. И жаровня. Я должен зажечь огонь. Будет боль. Чудовищная. Невиданная вами до этого. Но когда мы закончим, в руку вернется жизнь.
«Они все одинаковы, эти люди магии. Мышонок тоже предупреждал о боли».
— Я железнорождённый, жрец. Я смеюсь над болью. Ты получишь, что тебе нужно… но если не сможешь вылечить мою руку, я сам перережу тебе глотку и скормлю тебя морю.
Мокорро поклонился, его тёмные глаза сияли.
— Да будет так.
В этот день больше никто не видел капитана, но команда «Железной победы» слышала, как из его каюты доносились звуки дикого смеха — зычного, тёмного и безумного. Длинноводный Пайк и Одноглазый Вульф попытались открыть дверь каюты, но обнаружили, что она заперта. Позже послышалось странное, похожее на детский плач пение, как сказал мейстер — на высоком валирийском. Именно тогда обезьяны покинули корабль, с визгом попрыгав в воду.
На закате море стало чёрным как чернила, распухшее солнце залило небо кроваво-красным светом, и тогда Виктарион снова вышел на палубу. Его торс был обнажен, левая рука покрыта кровью по локоть. Команда собралась вокруг него, перешептываясь и переглядываясь, и он воздел обожжённую почерневшую руку. Тёмный дым струился с его пальцев, когда он указал на мейстера.
— Этому — перережьте глотку и выбросьте в море, и тогда ветра будут благоприятными на всем нашем пути в Миэрин.
Мокорро видел это в своих огнях. Он также видел невесту на свадьбе, но что с того? Она будет не первой, кого Виктарион Грейджой сделал вдовой.
Тирион
Знахарь зашёл в палатку, бормоча любезности, но одного вдоха зловонного воздуха и взгляда на Йеззана зо Каггаза ему оказалось достаточно, чтобы заткнуться.
— Бледная кобылица, — сообщил он Сладости.
«Да неужели? — подумал про себя Тирион. — Ну кто бы мог подумать? Впрочем, любой, у кого есть нос, даже я с моим обрубком».
Йеззан сгорал в лихорадке, корчась в луже собственных экскрементов — коричневой слизи с вкраплениями крови… и подтирать его жёлтый зад выпало Йолло и Пенни. Их хозяин не мог поднять собственную тушу даже с посторонней помощью, и его иссякающих сил едва хватало на то, чтобы перевернуться на другой бок.
— Моё умение тут бессильно, — объявил знахарь. — Жизнь благородного Йеззана в руках богов. Если можете, сбивайте жар. Говорят, помогает. Принесите ему воды. — Поражённые бледной кобылицей всегда страдают от жажды, выпивая галлоны между испражнениями. — Давайте чистой свежей воды столько, сколько он сможет выпить.
— Только не речной, — уточнил Сладость.
— Ни в коем случае. — С этими словами знахарь испарился.
«Мы тоже должны бежать», — подумал Тирион. Он был рабом в золотом ошейнике с колокольчиками, сопровождавшими каждый его шаг задорным звоном, одной из особенных драгоценностей Йеззана — честью, мало чем отличавшейся от смертного приговора. Йеззан зо Каггаз предпочитал держать своих любимцев рядом, поэтому, пока господину становилось всё хуже, Йолло, Пенни, Сладости и другим ходячим драгоценностям надлежало пребывать подле его тела.