— Мириады услад.
«И высокие крепкие стены».
Тирион поболтал вино в чаше.
— Мы от самого Пентоса не видели ни одного города.
— Тут есть руины, — Иллирио ткнул куриной косточкой в занавеску. — По этим местам проходят конные владыки, если какому-нибудь кхалу взбредёт в голову поглядеть на море. Дотракийцы не слишком-то любят города — это и в Вестеросе знают.
— Подкараульте один такой кхаласар, перебейте, и в следующий раз дотракийцы как следует подумают, прежде чем переправляться через Ройн.
— Дешевле откупаться от врагов едой и подарками.
«Додумайся я принести хорошего сыра на Черноводную, может, нос и по сей день был бы при мне». Лорд Тайвин всегда презирал Вольные Города. «Они воюют деньгами вместо оружия, — говорил он. — У золота есть своё применение, но войны выигрывают железом».
— Дай врагу золота, и он вернется и потребует ещё, говорил мой отец.
— Тот самый отец, которого ты убил? — Иллирио выкинул из паланкина очередную кость. — Наёмники не устоят против дотракийских крикунов — проверено Квохором.
— И твой доблестный Гриф? — усмехнулся Тирион.
— Гриф — другое дело. У него есть сын, в котором он души не чает. Мальчика называют Юным Грифом. Отважнее парня на свете нет.
Вино, пища, солнце, покачивание паланкина и жужжание мух — всё вокруг словно сговорилось вогнать Тириона в сон. Так что он засыпал, просыпался, пил. Иллирио пил вместе с ним чашу за чашей. Когда небо окрасилось багрянцем, толстяк захрапел.
Этой ночью Тириону Ланнистеру приснилась битва, залившая кровью холмы Вестероса. Он был в самом пекле, сея вокруг смерть секирой размером с себя самого; рядом с ним дрались Барристан Смелый и Злой Клинок, а в небе парили драконы. В этом сне у него были две головы, и у обеих не было носа. Врагами командовал его отец, и Тирион убил его снова. Затем он убил своего брата Джейме и, смеясь при каждом ударе, рубил его лицо топором, пока оно не превратилось в кровавую кашу. Лишь когда битва закончилась, он понял, что его вторая голова плачет.
Когда он проснулся, его короткие ноги налились железом. Иллирио ел оливки.
— Где мы? — спросил его Тирион.
— Мы все ещё на Равнинах, мой торопливый друг. Скоро дорога выведет нас в Бархатные холмы. Оттуда мы поднимемся к Гоян Дроэ, что на Малом Ройне.
Гоян Дроэ был ройнарским городом, пока валирийские драконы не превратили его в дымящееся пепелище.
«Я оставляю за спиной не только лиги, но и века, — подумал Тирион, — движусь назад во времени — в те дни, когда землёй правили драконы».
Тирион засыпал, просыпался и снова засыпал — то днем, то ночью. Бархатные холмы оказались сущим разочарованием.
— Да у половины шлюх в Ланниспорте сиськи больше, чем эти холмы, — заявил он Иллирио. — Надо вам переименовать их в Бархатные соски.
Они видели круг из стоячих камней, которые, по словам Иллирио, поставили великаны, потом глубокое озеро.
— Тут было логово разбойников, которые грабили проезжих на дороге, — сообщил Иллирио. — Говорят, они по сей день обитают там, под водой. Тех, кто вздумает порыбачить на озере, утаскивают вниз и съедают.
К следующему вечеру им встретился каменный валирийский сфинкс, припавший к земле у дороги. У него было тело дракона и женский лик.
— Драконья королева, — сказал Тирион. — Хороший знак.
— Вот только короля у неё нет, — Иллирио показал на гладкий каменный постамент, где раньше стоял второй сфинкс. Камень зарос мхом и цветущими лозами. — Конные владыки соорудили под ним деревянные колёса и увезли в Вейес Дотрак.
«Это тоже знак, — подумал Тирион, — и совсем не такой хороший».
Этой ночью он напился сильнее обычного и в какой-то момент разразился песней:
Продолжения он не знал, кроме припева:
Руки Шаи били его по лицу, когда золотые руки цепи Десницы впились в её горло. Он не помнил, были они горячими или нет. Когда силы покинули её, удары стали прикосновениями мотыльков, порхающих вокруг его лица. Каждый раз, когда он закручивал цепь туже, золотые руки всё глубже впивались ей в горло. «И он отдал бы замок и цепь свою — за улыбку и нежный взор». Поцеловал ли он её последний раз, когда она была уже мертва? Он не помнил… но прекрасно помнил, когда они поцеловались впервые — в шатре на Зелёном зубце. Как сладки были её уста.