* * *
Маленький городишко Мэриш-Трюбау и его окрестности, дом, в котором жили дедушка с бабушкой, квартира в этом доме, где малышка Анни проводила каникулы, вид на двор с деревянной веранды, на сад, уходящий вниз, к ручью, синяя, красная, желтая вода ручья, гора Кройцберг с группками деревьев и церковью, которую было видно с веранды, лица и даже голоса дедушки Адальберта и бабушки Фридерики снова появятся в моей памяти, если я постараюсь сосредоточиться.
(Адальберт умер за два года до конца Второй мировой войны от рака легких.
Зимой 1945 года Фридерика упала на обледенелой улице перед собственным домом, и у нее оказался серьезный перелом шейки бедра; ее отпустили из больницы только за несколько дней до окончания войны, когда она уже могла кое-как передвигаться на костылях.)
Дикие слухи ходят по городу. Русские уже дошли до Цвиттау и Чернохоры.
Длинные вереницы солдат и телег тянутся по Мэриш-Трюбау в направлении Цвиттау. Оголодавшие лошади и усталые люди молча и тихо бредут мимо домов. Везде царит полный хаос.
Сегодня ночью невдалеке от города слышалась бомбежка.
Никаких известий от Генриха! Господь Бог покинул нас.
Я боюсь.
Отец принес мне портфель с записками Фридерики последних дней войны.
Помимо этих записок я нахожу в портфеле большое количество писем, из которых узнаю, что брат Фридерики Герман через Красный Крест добился для своей сестры разрешения на выезд в Вену. Эти письма написаны в течение лета и осени 1945 года.
День твоего выезда из Мэриш-Трюбау зависит от Красного Креста, но это наверняка будет скоро. Возьми самые необходимые вещи, а со всем остальным спокойно распрощайся и не оплакивай эти вещи, они не стоят того. С самыми сердечными пожеланиями твой брат Герман.
(Её не избивали, не оплевывали, ее не помещали, как многих других немцев, в лагерь, где пожилая хрупкая женщина ни за что бы не выжила. Ей даже выдали карточку, удостоверяющую право на получение хлеба. В портфеле, который мне принес отец, сохранилась такая карточка, в отдельных клеточках проставлен оранжевый штамп немка. Ей было разрешено жить в комнатушке, принадлежавшей раньше ее сыну Генриху, и потребовали только, чтобы она сменила свое имя Фридерика на чешское Бедрышка. Под этим именем 19 декабря 1945 года она зарегистрировала в полиции свой выезд из Мэриш-Трюбау. Ее брату, живущему в Вене и пользующемуся из-за своего положения кое-каким влиянием, было дано разрешение вывезти ее в Вену с помощью Красного Креста из Мэриш-Трюбау, из города, где она прожила более сорока лет.
Из другого, тоже сохранившегося письма, которое Герман написал своей сестре 13 декабря, я узнаю, что Фридерика попросила разрешения взять с собой мебель и вещи, еще остававшиеся в ее квартире, в той самой маленькой комнатке. Герман перечисляет их в своем письме.
1 кровать с панцирной сеткой
3 матраса
1 плед
1 шкура косули
3 коврика
1 корзина для провизии
1 табуретка.
Когда Фридерику вывезли из Мэриш-Трюбау в Вену, ей был семьдесят один год.
Она прожила в Вене четыре года в маленькой комнате, которую оплачивал Герман.
Летом она иногда ездила в нижнеавстрийский городишко Кильб, где жила ее сестра Хелена до развода с дядей Пепи и где была похоронена их мать Амалия, ей приятно было побыть летом в тех местах, где маленькой девочкой она была дома, но Фридерика всегда немного тосковала по Мэриш-Трюбау, по тому североморавскому городку, куда ей однажды пришлось переехать, хотя она всегда говорила, что Мэриш-Трюбау никогда не был ее родиной.)
Скорее назад, к девочке, которая стоит среди виноградных лоз, задрав голову к небу: посмотри-ка, аэроплан! Назад, к девочке, которая сидит на скамейке, покрытой ковром, в квартире своих родителей Генриха и Валерии в североморавском городке Мэриш-Трюбау, тщательно причесанная и одетая, вокруг нее лежат куклы. С ними Анни никогда не играла, хотя у нее их было великое множество, куклы с темными и светлыми волосами, со стеклянными глазами, которые могли открываться и закрываться, с головками из фарфора и подвижными суставами рук и ног. Куклы плакали, если их потрясешь, говорили мама и вызывали у ее подружек восхищение. Любовь Анни целиком и полностью была отдана маленькому плюшевому мишке по имени Эгон, он был уже старый и потрепанный, Анни всегда таскала его с собой и брала в кровать.
Появляется чувство жалости, но не к самой себе, а к шести- или семилетней девочке, которая стоит на своих еще немного кривых ножках с беспомощно опущенными руками в саду какого-то трактира, встань прямо, посмотри сюда, улыбнись хоть немножко, мы пошлем потом эту фотографию твоим дедушке и бабушке в Мэриш-Трюбау, вокруг стола сидят взрослые, пьют вино и пиво.