Я беру лупу, вхожу в сад с высокими акациями, попадаю в тень деревьев, пытаюсь войти в жизнь этого обласканного, но все же одинокого ребенка, Генрих не хотел второго ребенка, он не переносил детского крика (позже сказала Валерия), полное перевоплощение мне не удается, но я внезапно ощущаю скуку бесконечных дней, проведенных со взрослыми в этом саду, домики из пивных пробок и игральных карт, оборванные с ветки акации листья, лакричный корень, поиски раковин улиток, пустое времяпрепровождение рядом со своим недопитым стаканом лимонада, поиграй в мячик, почему ты не играешь с другими детьми, нет, мы еще не идем домой, мы еще останемся ненадолго, голоса взрослых, громкий смех, запах гуляша. В дождливую погоду или по вечерам, что было еще хуже, прокуренная, наполненная взрослыми гостиная, потом бодрствование в постели, никакого желания засыпать, тени заполняют комнату, скрипит паркетный пол, лучи ночного света играют в занавесках, которые тихо шевелятся в оконном проеме, за большим платяным шкафом прячется ведьма, злые духи крадутся вдоль стены дома.
Утром солнечный свет просачивался сквозь занавески, которые пузырились от ветра, задувающего в двухстворчатое окно; утром по булыжной мостовой цокали лошадиные копыта, катились крестьянские телеги, звенели стеклянные подвески люстры, кричал крестьянин, торгующий известкой, vaapno, vaapno, каждый знал, что это означает всего лишь известка, известка, но это звучало очень неприятно, как-то тревожно; барабанщик стучал палочками по коже барабана, жители близлежащих домов бежали к окнам или выходили на порог, барабанщик засовывал деревянные палочки в предназначенный для них чехол на кожаном ремне, вытаскивал из сумки бумагу, неторопливо разворачивал ее и начинал громким голосом: оглашается…
Эти светлые, наполненные разными шумами утренние часы возникают в моей памяти, когда я вижу неловко стоящего ребенка, возникают цепочки ассоциаций; горничная, нетерпеливо стучащая в дверь, Роза или Мария или как там ее звали, вставать, вставать, пора в школу, учитель ждать не будет, часы на церковной башне уже пробили полвосьмого, дорога в школу через рыночную площадь, через школьный парк, мимо статуи святого Иоганна Непомука. Запах коридоров старого здания школы, этот неповторимый запах детского пота, разогретых от беготни туфель и мастики, та смесь запахов, которую никогда не забудешь, если ходил в такую школу. Дверь классной комнаты, высокая, из двух створок, покрашенная коричневой краской, железная печка в классе, от которой зимой исходил пылающий жар, черная доска, указка учителя, которая путешествует по карте, место на скамье у окна, а за окном — высокий и мощный клен.
И тут внезапно я приблизилась к малышке Анни, к этому ребенку, ставшему для меня чужим, я больше не чувствую себя отрезанной от нее. Внезапно я сама оказалась у окна, смотрю на зеленую листву дерева, нет, я не слушаю, что говорит учитель, не вижу, что он пишет на доске, я витаю в своих грезах наяву, думаю о книге, которую вчера вечером прочитала, или выдумываю разные истории, или же просто сижу здесь, не думая, не мечтая, просто уставившись на зеленую листву дерева, всматриваясь в гладкую кору какой-то веточки, которая особенно приглянулась мне, пока учитель не окликнет меня, не вернет к действительности школьных будней резким замечанием, пока он не уверит меня, что, даже если я даю правильный ответ, несмотря на свою невнимательность, из меня все равно не выйдет ничего толкового.
Здесь на мгновение я — Анни, дочь Генриха и Валерии, бестолковая, погруженная в мечты девочка, сверстники часто смеются над нею из-за ее неловкости, но потом, сразу после этого, я вновь отдаляюсь от нее.
Генрих. На многих фотографиях, которые достались моим родителям за прошедшие двадцать или тридцать лет, а потом перешли мне, Генрих снят с Валерией и без нее, с малышкой Анни и без нее, в кругу друзей и один, в спортивной куртке в елочку и по-летнему, в рубашке, или купающимся в тихих водах Тайи, худощавый, среднего роста мужчина с узким лицом, завитыми модными усами и темно-русыми волосами, расчесанными на пробор. Сразу бросаются в глаза его тонкие руки.
Профессия практикующего врача была в сельской местности тяжелой профессией. Не только больные в Б., но и те, кто жил в окрестных деревнях, лечились у Генриха.