— Не знаю, как это у меня получится.
— А мы поможем.
— И с чего я должен, по-вашему, начинать?
— Вот это уже деловой разговор, — повеселел Александр Яковлевич. — Во-первых, надо решать с твоей лабораторией. Когда думаешь приступать к руководству?
— Сегодня, — сказал Дмитрий.
Александр Яковлевич подозрительно посмотрел на него, нажал на кнопку звонка и сказал вошедшей секретарше:
— Анна Михайловна, подготовьте приказ на Кайданова.
Когда секретарша вышла, он признался:
— А мы с Алексеем, откровенно говоря, приготовились метать по этому поводу громы и молнии. Он — громы, а я — молнии…
— И чего я тогда торчал здесь? — недовольно спросил из своего угла Дубровин.
— Ладно, не ворчи… Это, в общем-то, главное, из-за чего я тебя вызывал. Сегодня у нас четверг, так?
— Да.
— Так вот, друзья мои, давайте-ка послезавтра вечерком соберемся у меня дома и попробуем набросать план антикампании по защите хилого новорожденного дитяти, мать которого — истина, отец — Кайданов, а восприемники — рабы божьи Алексей и Александр… Идет?
— Идет, — сказал Дубровин, вставая.
Поднялся и Дмитрий, но Александр Яковлевич сказал:
— Подожди, распишешься на приказе. Не приезжать же из-за этого еще раз. Времени у тебя теперь будет мало.
Дмитрий сел и спросил:
— Александр Яковлевич, а вы знаете этого Михайловского?
— Разумеется.
— Хорошо?
— Не столь хорошо, сколь давно. Лет этак… — Александр Яковлевич помолчал, припоминая, — сорок шесть или сорок семь.
— Неужели он ничего не понял в моей статье?
— Похоже, что так.
— Но как же это возможно? — с недоумением спросил Дмитрий. — Все-таки он академик…
— Как видишь, возможно. К сожалению, научные титулы даются пожизненно.
— А что он за человек?
— Да как тебе сказать… Когда-то был очень неплохим физиком и вполне заслуженно получил все свои титулы и звания. А что дальше с ним случилось, можно только гадать. То ли достиг своего потолка, то ли еще что, но лет пятнадцать назад он вдруг совершенно перестал воспринимать какие-либо новые идеи. И даже, как видишь, предпочитает бороться с ними… Случай, конечно, не самый типичный, но, к сожалению, и не столь уж редкий. И это не первый его демарш… Но на сей раз неуважаемый Василий Иванович явно дал маху. — Александр Яковлевич покачал головой. — И мы тоже, между прочим. Если бы в этом же номере была и наша коллективная статья, вряд ли Михайловский стал бы так писать. А может, и вообще промолчал бы…
Секретарша принесла отпечатанный приказ, Александр Яковлевич подписал его и пододвинул Дмитрию; он, не читая, расписался, и Александр Яковлевич улыбнулся.
— Что-нибудь не так? — спросил Дмитрий.
— Да нет, все так… Мне потому смешно, что ты даже не посмотрел, какой тебе оклад положен.
— Какой? — озадаченно спросил Дмитрий, даже не подумавший о том, что оклад может измениться.
— Не скажу. Будешь получать — сам увидишь… Ладно, идите. Жду послезавтра, часикам к семи.
78
Возвращались они вдвоем, на той же машине. Дубровин насмешливо хмыкнул:
— Однако, отделал тебя старик… И поделом.
— Я уже сам хотел идти к тебе.
— Да, дождешься тебя… А на статью плюнь. Этот Михайловский просто старый маразматик, правильно о нем Александр Яковлевич сказал. От практических дел он уже отошел, всерьез его давно никто не принимает. Так что и серьезных последствий эта писанина иметь не будет.
— А несерьезных?
— А несерьезные будут, конечно. В частности — шушуканья за твоей спиной и мысленные указывания пальцем. А то и реальные.
— Это не самое страшное.
— Не самое, конечно, но все же неприятно. По себе знаю.
— Тебя тоже так потчевали?
— Не так, но похоже.
— Все-таки немного странно… Какая-то почти детская озлобленность, как будто я лично оскорбил его.
— Так оно и есть, — невозмутимо сказал Дубровин. — Он как раз из тех, кто любой выпад против своей работы принимает именно как личное оскорбление. А кроме того, тут, вероятно, и счеты с журналом. Когда-то Михайловский был членом редколлегии и однажды пытался бурно протестовать против опубликования какой-то статьи. Его почти никто не поддержал, статью напечатали, и Михайловский демонстративно вышел из журнала. Так что, как видишь, оснований злобствовать у него предостаточно.
— Что значит предостаточно? Можно подумать, что ты считаешь это естественным.
— Не естественным, конечно, но и ничуть не удивительным. Старик трижды прав — наукой, как и прочими делами, занимаются живые люди, каждый со своим комплектом достоинств и недостатков. И не у всех эти комплекты выглядят так идеально, как у нас с тобой.
— Издеваешься?
— Немножко, — серьезно сказал Дубровин. — Но отчасти говорю правду. Ты думаешь, мне было очень приятно, когда я сообразил, что твоя работа вынуждает меня почти полностью изменить мои планы? Как бы не так!
— Однако же ты не только не стал сопротивляться, но и поддерживаешь меня?
— А что мне остается делать? Что толку… это самое… против ветра? Намочишь и штаны и репутацию. Я не настолько глуп, чтобы позволить амбиции взять верх над доводами логики. Да и вообще над чем-либо.
Дмитрий улыбнулся:
— Только этим и объясняется твоя поддержка?