Валера неожиданно спросил:
— У вас так много сестер?.. В Солнечном еще, помнится?.. — отчего грушевидные щеки Михаила Петровича побурели.
Александру Ивановичу и в голову не приходило заподозрить в чем-то своего шофера — и этот, возможно и невинный, вопрос только добавил неприязни к Валере.
— Чего ты лезешь не в свои дела? — заступился он за Михаила Петровича. — Сестра — не сестра… Ну и что?
— Да ради бога… — пробормотал Валера. — Только зачем придумывать? Пошел — и пошел… А то заврались что-то шибко…
Александр Иванович, сам не зная почему, воспринял его последнюю фразу как намек и вышел из машины, громко, с силой, бухнув дверцей.
Кафе было уютное, светлое, со спокойной пейзажной резьбой на стенах — и он надеялся, что обед в нем хоть как-то поправит его настроение.
— Водочки хочешь? — предложил он Валере, неуклюже, тарахтя стулом, устраивающемуся по другую сторону стола.
— А вам можно? — исподлобья взглянул Валера. — Ваше сердце…
— Значит, туда и дорога, — оборвал Александр Иванович. — Тебе место быстрее освободится.
Валера помолчал, потом — вероятно, чтобы переменить тему, — принялся, монотонно бубня, рассказывать, как будто бы хотели привезти сюда, в это кафе, на пельмени, принцессу и как тут же возник прозаический вопрос: а как быть, в случае чего, с удобствами? Удобства были на улице, в дощатом домике, и тогда вроде бы дали команду срочно, за сутки, отгородить от кабинета директора закуточек и сделать там что-нибудь по сути декоративное, для разового пользования. Валера напряженно улыбался, покачивал головой, поражаясь изворотливостью местного начальства. Но Александр Иванович слушал и не слушал его. Он вдруг словно стал терять уверенность в себе: упорствовал с этой сопочкой, затем, заколебавшись, уступил, устроил какой-то эксперимент с отпуском, — а начало работ по трассе надвигалось, камня не было, повисли в воздухе затраты по новому карьеру…
Официантка, красивая, молодая, кокетливо улыбнувшаяся Валере, принесла им дымящиеся металлические тарелочки с пельменями, водку в графинчике, две рюмки, где-то негромко включила музыку: — Эх, полным полна коробушка…
Но водка ничуть не прибавила настроения — наоборот, ощущение неуверенности в себе еще более усилилось.
— Послушай, — прокашлявшись, заметно решительным тоном, заговорил Александр Иванович. — Так как же ты все же смотришь, если я освобожу для тебя место?
— То есть? — покраснел Валера.
— А то и есть, — напористо продолжил Александр Иванович. — Ты вот так легко и просто расправляешься со всем… чего тебе?
Валера, кажется, обиделся.
— Смотрите, — уставился он в тарелку. — Я люблю административную работу…
Александр Иванович почему-то ожидал, что поставит своим вопросом Валеру в тупик, вынудит того оправдываться, говорить какие-нибудь комплименты ему, начальнику, готов уже был даже поотнекиваться немного, ссылаясь на нездоровье, на усталость, — чтобы перестроиться, подавить, что ли, свое теперешнее состояние. Но получилось еще хуже.
— А я, в таком разе, сяду на твое место, — теряясь и уже больше по инерции добавил он. — Может быть… того… и на самом деле… будет лучше, а?
Валера ничего не ответил: хмурясь, разлил водку Александру Ивановичу и себе, в одиночку выпил и снова уткнулся в тарелку. Но у Александра Ивановича аппетит пропал начисто — и ему уже хотелось швырнуть свои пельмени прямо в пятнисто пунцовую, с двигающимися ушами-локаторами, Валерину рожу.
Он, точно самоубийца, заведомо зная, что впереди, в потемках, пропасть, решил не останавливаться.
— Почему ты молчишь? — навалился он грудью на столешницу. — Или я тебя как главный не устроил бы?
— Честно? — поднял на него свой неустойчивый робкий взгляд Валера.
— Безусловно! — похолодев, ответил Александр Иванович.
— Если честно — то нет. Как главный — вы уже не подходите и морально, и физически. Вам сейчас удобнее всего будет где-нибудь в техотделе, рядовым исполнителем.
— Понятно…
Ноги уже соскользнули, сорвались с обрыва — и он сейчас летел в пропасть, к своему концу. И только теперь ему стало по-настоящему страшно. Нужно было срочно что-то предпринять. Либо попробовать отшутиться: — Ах, мол, как ты суров со мной! — замять разговор, либо, грохнув кулаком, Валеру остановить, дать наконец понять, что он чересчур зарвался. Эти два решения в какой-то миг столкнулись в нем. Но шутка вряд ли бы ему удалась, а грохнуть кулаком — показалось ужасным: вынудить человека на откровенность — и тут же, не дав опомниться, разом, воспользоваться этим. Была еще надежда, что Валера, спохватившись, попросит: