Надя вскочила вместе с ними, но вдруг, ойкнув, ухватилась за стул и, сипя и болезненно морщась, позвала:
— Саша!.. А у меня, кажется, подвернулась нога…
Она позвала именно его, возможно, потому, что он оказался последним у выхода, но Борис, на миг обернувшись, вспыхнул и хлопнул за собой дверью так, что чуть не ударил его по лицу.
— Ну и глупый! — крикнула Надя вслед Борису и, покраснев, попросила: — Саша, пожалуйста… Я вряд ли сама дойду до своего общежития…
Она шла, повисая на его руке при каждом шаге, слабо улыбаясь и морщась, и никогда в жизни он не чувствовал себя таким сильным и счастливым.
А Борис в тот вечер попал в беду. Выскочившие из общежития парни поймали одного хулигана — пьяного, с ножом, успевшего пырнуть двух человек, — но другие разбежались.
— А ну пошел!.. Собирай всех! — накинулись на хулигана.
Тот, маленький, жилистый, вырывался, кусался, царапался. И тогда его ухватили за руки и за ноги — в этом, как выяснилось потом на следствии, больше всех усердствовал Борис — и крепко, разом, посадили на землю. Хулиган стих и, беспомощно приваливаясь то к одному, то к другому, покорно повел их. Но дорогой он вдруг опустился на асфальт, лег — и изо рта у него пошла кровь. И тут только все точно опомнились…
Надя писала Борису в колонию письма, но Борис молчал, а освободившись, в институт не вернулся. Она вышла замуж за Александра Ивановича, когда он уже оканчивал институт, буквально перед защитой. А ей еще оставалось учиться целый год.
Сразу же после института он попал в аппарат управления, в техотдел, — проектировал дороги, чертил, писал. Ему дали комнатку, правда, в старом, еще дореволюционной постройки домике: жилья в городе не хватало, многие стояли на очереди по нескольку лет — и Александр Иванович в письмах к Наде хвастался их собственным уголком как свидетельством его ценности для управления. Домик был ветхий, с огромным земляным подпольем, откуда всегда страшно дуло. Дуло, оказалось, и сквозь стены. Надя, приезжавшая к нему на зимние каникулы, обнаружила вдруг в новогоднюю ночь, что пламя свечи, поднесенной к стене, точно оживало и начинало плясать.
— Какая прелесть! — смеялась Надя.
Она, беременная уже, умотанная сессией, забавлялась с пламенем, как в детстве забавляются с магнитом, и чем больше веселилась Надя, тем мрачнее становился Александр Иванович. Вид, с которым на другой день он припечатал к столу Сергея Михайловича заявление о благоустроенном жилье, даже перепугал начальника.
— Я, честное слово, подумал, что произошел групповой несчастный случай на дороге, — не раз шутил потом, ныне уже покойный, Сергей Михайлович.
Надя еще не работала, когда у них родились близнецы. Пособие ей никакое не полагалось — и денег стало остро недоставать, к тому же у них не было еще ничего — ни кружки, ни ложки.
— Ну и отлично! — бодрилась Надя. — Это еще даже лучше, когда все с нуля, с пустого места…
Но Александр Иванович отпросился тогда в линейщики — начальником участка Горновского, пригородного ДРСУ. Там полагались повышенный районный коэффициент, полевые, увеличенная премия.
Домой он возвращался поздно — часов в девять, а уезжал в шесть утра. Надя неизвестно когда поднималась и всегда успевала приготовить к отъезду горячий завтрак. Он противился: ей и без того не давали спать сыны — но Надя, кажется, была упрямее его. Можно было бы, конечно, оставаться на ночь в вагончике, на трассе, как это часто делали прораб и оба мастера, но Александр Иванович не выдерживал: и тревожился за ребят, которые часто болели, и скучал по Наде — по ее ласкам, по теплу ее тела, по волосам, уткнувшись лицом в которые он так легко и сладко засыпал.
На участке он отработал почти три года, пока не перевели в аппарат управления руководителем отдела.
А дальше уже пошло легче: ему многое удавалось, его хвалили, он быстро продвигался по службе — и Надя даже говорила:
— Если бы ты жил в Москве, то давно бы стал министром…
Но это чувство непонятной вины перед ней — боязни, что ли, сделать ее несчастной — нет-нет да и всплывало в нем, особенно тогда, когда нависала какая-нибудь угроза: при следствии, к примеру, по пожару на складе ГСМ или в больнице — после инфаркта, а сильнее всего почему-то сегодня, сейчас.
— Ну Надя… ну не хмурься… — пожал он ее локоть. — Ничего страшного пока не произошло.
— То есть? — еще более насторожилась Надя.
— То есть, — спохватился он, — даже не пока… а вообще…
Надя молча смотрела на него.