— О себе и коллективе думал, — подмигивая, похохатывал Сан Саныч. — Так как при хорошенькой секретарше и начальник добрый. Нам свою шкуру реже штопать придется…
Нельзя сказать, чтобы Александр Иванович был пуританином, но, как ни странно, на службе он всех женщин различал только как хороших и плохих работниц. И к некрасивой Анне Сергеевне, начальнику планового отдела, мужеподобной, суровой, с лицом в крупных продольных морщинах, но умнице и деловой, он имел больше добрых чувств, чем, например, к Аллочке, старшему экономисту, «роскошной блондинке», как называли ее все.
С Аллочкой ему пришлось как-то, при болезни Анны Сергеевны, поехать в Москву, с отчетом, — и там то ли ничейная территория, то ли действительная привлекательность Аллочки подействовали на него неожиданным образом. Он в первый день, по приезде, ходил с Аллочкой в театр, в ресторан, а вечером, лежа у себя в номере, все время думал о ней, долго не спал.
«Ладно, завтра», — непонятно что обещал он себе.
Но когда на другой день Аллочка так подготовила ему документы, что у него не оказалось под рукой ни нужных бумаг, ни живых настоящих цифр, — он устроил ей такой нагоняй, что ни о каком флирте, само собой разумеется, речи уже не могло и быть.
В хорошие дни он любовался, когда Наташа, стройно и твердо ступая по дорожке, входила к нему в кабинет и шла к столу. Он даже говорил ей комплименты, на что она, широко и открыто, без кокетства, улыбалась. Но в дни, когда что-то не клеилось, он не замечал ни ее улыбок, ни того, что она красивая женщина и что женщина вообще.
— Почему до сих пор не соединили меня с Крутоярском? — вперял он в нее свои становившиеся стальными глаза, едва она всовывалась в дверь. — В конце концов, вы что — для оклада только сидите?
— Сейчас попробую еще раз, — лепетала она, пятясь в приемную.
Ему порой бывало неловко потом от подобных сцен, но он оправдывался тем, что в их суете, круговерти дел такие срывы неизбежны — и с ним сверху разговаривали не лучше, — и смешно было бы, наверное, всякий раз после этого просить прощения. Да и что за отношения бы у них сложились, если бы он выходил и галантно расшаркивался перед ней.
«Вот когда буду рядовым, — не то шутя, не то всерьез подумал он, передавая Наташе папку с подписанными бумагами, — вот тогда и буду замечать, что они обаятельные женщины…»
Александр Иванович вспомнил, что видел однажды, как Сан Саныч, небрежно, походя, обнял сидящую Аллочку, уткнулся ей носом в пушистые волосы и что-то, похохатывая, зашептал — вероятно, скабрезное, — отчего она, прыснув, покраснела и слегка пошлепала ладонью по его руке — и, представив себя на месте Сан Саныча, даже смутился: так неправдоподобно и нелепо показалось ему все это.
«Да и будут ли они знаться со мной потом, — вдруг кольнула его мысль. — Таких, как правило, просто жалеют…»
Но то ли оттого, что встал он этим утром бодрым, хорошо выспавшимся и что вчерашний разговор с Валерой казался чуть ли не блажью, то ли оттого, что просто было много дел, эта мысль только кольнула и не оставила вроде бы в душе никакого беспокойства…
Днем он все же, сам не зная зачем, заходил в технический отдел. В отделы он обычно заглядывал редко — и этим своим появлением всех очень удивил. Начальник отдела, Аркадий Петрович, молча привстал и так, стоя полусогнувшись, выжидательно смотрел на него. Даже Ольга, подержав в руках и так и не развернув, осторожно положила обратно на подоконник чертеж. Александр Иванович, взглянув на нее, понял вдруг, почему копанием в рулонах представлял он свою будущую работу: вроде бы только за этим и заставал он всякий раз Ольгу. Один стол, в центре отдела, — хоть и с горой папок на нем — был свободный, ничей.
«Значит, станет мой», — промелькнуло у Александра Ивановича.
Вчера он почему-то примерял себя на прежнее место, у окна, — и стол в центре показался ему неудобным.
«Придется попросить Ольгу пересесть, — привычно, четко, словно речь шла о ком-то постороннем, наметил он — и тут же его осенило: — А может, пока я начальник, пересадить ее своей властью, а?»
Ситуация выглядела нелепой, беспрецедентной: никто еще ничего не подозревает, а он уже расчищает себе путь вниз — и Александр Иванович даже невольно усмехнулся.