Друг их семьи, полковник, Володя Кашелев, видел его насквозь и часто со смехом притормаживал: — Ну хватит, хватит, дорогой. Всю работу не переделаешь. Ее еще и на завтра надо, и другим людям надо, и надо тем, кто останется после нас…
Но Александру Ивановичу жить по этой мудрости не удавалось: все то не хватало одного, то ломалось другое, то начинало барахлить третье — и угроза не вписаться в нужные графики, сорвать план неотлучно и постоянно довлела над ним. Он был тщеславным, привык еще со школы, чтобы его замечали, отмечали, хвалили, — и, кажется, ради этого порой буквально лез вон из кожи.
«И все равно, — думал он, — это плохо, что Валера не такой… Не быть ему начальником, нет…»
Из аэропорта он проехал прямо к речному вокзалу — через весь город, в котором когда-то оканчивал десятилетку, где впервые влюбился и где, наверное, и сейчас проживало много его бывших соклассников. Город, полудеревянный в те далекие времена, украшенный только что отстроенными тогда домами с башенками и лепными карнизами, сильно изменился, заставился кварталами светло-серых панельных коробок и казался совсем чужим, похожим на десятки других городов, в которых приходилось бывать в последние годы, и никаких чувств — сколько ни старался Александр Иванович — не вызывал: точно это был приезд куда-то с очередным командировочным заданием.
Даже любимый Дворец культуры судостроителей оставил его равнодушным — возможно, потому, что он едва узнал его: улица уперлась прямо в здание, и, пока машина объезжала площадь, Александр Иванович сумел разглядеть, что это Дворец. Центральная часть Дворца, темная, с треугольным фронтоном и колоннами, казавшаяся когда-то величественной и прекрасной, теперь буквально терялась в разновеликих пристройках из стекла и бетона. Сюда, мальчишкой, бегал Александр Иванович на занятия в оркестр народных инструментов — учился музыкальной грамоте и играл на балалайке-альтушке, на которую мало находилось охотников. В оркестр был отбор. Руководитель, суетливый, постоянно чем-то озабоченный, дал ему для пробы освоить за три дня «Барыню» на балалайке-приме. Своей балалайки Александр Иванович не имел, и он брал ее в доме у некоего дяди Коли, с первого этажа. Балалайка дяди Коли была настроена на гитарный лад, но Александр Иванович, сам поражаясь своей какофонии, честно выдолбил-зазубрил плясовую: четыре удара так, четыре удара так — и готово. Руководитель, выслушав его исполнение, ужаснулся:
— Да ты, парень, часом, не глухой? Неужели не чувствуешь, что лад-то не балалаечный?!
Но в оркестр его все же взяли — вроде бы за редкое трудолюбие.
Во Дворец ему выписали постоянный пропуск, чем он очень дорожил и гордился. Все приезжавшие в их город знаменитости выступали только тут — и Александр Иванович в те три года, с восьмого по десятый класс, не пропустил, кажется, ни одного концерта.
Гордился он и пропуском с ДИТР — так называлось небольшое здание возле их школы, где всегда собирались люди умные, серьезные и где ему разрешили посещать шахматную секцию. В ДИТРе он сыграл однажды партию с директором завода, во что никак не могла поверить тетя Катя, сестра отца, у которой он жил в городе.
— Полно врать-то! — злясь, махала она на него руками. — Гошка вон другую неделю попасть к нему на прием не может… А ты… сопляк такой!
— Честное слово! — захлебывался он. — Вот так вот рядом со мной целый час и отсидел…
Сейчас ДИТРа уже не было — на его месте высилась кирпичная двенадцатиэтажная свеча. Но здание школы находилось все там же — хотя в нем уже много лет располагался пединститут. Вход в здание с Пионерской улицы заделали, отгородили двор металлическим забором, насажали во дворе тополей — и Александр Иванович, по существу, и не увидел школы из машины. Школа была мужской. Девчонки приходили к ним только на вечера — в коричневых платьицах, в белых фартуках. Ребята при них заметно менялись, робели, жались к стенкам. Тут, на одном из вечеров, он и встретил Алку Янчук: задел ее локтем у входа в актовый зал. Это ощущение прикосновения к Алке долго не сходило с локтя, точно ожог. Алка после девятого класса вышла замуж за военного, а он в день ее свадьбы плакал, запершись в чулане тети Кати, и не повесился, кажется, только потому, что не нашел, к чему прикрепить на потолке веревку.