«Может быть, задержаться в городе на день-два, — подумал Александр Иванович, — поискать знакомых, а?..»
Но он представил, как придет к кому-нибудь из соклассников, а у того, возможно, куча неприятностей по работе, здоровье не ахти, а тут: — Узнаешь?.. А как Генка Беляев?.. А где Шурик Андрюшенко?.. — и соклассник будет трудно морщить лоб, что-то вспоминать, хотя вполне допустимо, что знает он о ком-либо сейчас вряд ли больше Александра Ивановича. А уйти сразу нельзя, как бы обиды не вышло — и станет тогда эта встреча для обоих мукой.
«Нет. Специально разыскивать не надо. Разве что случайно наткнусь на кого-нибудь… Тогда о чем и сколько ни поговоришь — все будет естественно и просто. Даже «извини, брат, спешу» не покажется оскорбительным…»
Он вспомнил, как давно, еще студентом, встретил по приезде сюда, на набережной, Эдьку Явтуха: тот никуда не поступил, работал на заводе, — и Александр Иванович потом долго не мог забыть разговор с ним. Эдька вначале ни с того ни с сего стал хвалиться заработками, новым шевиотовым костюмом (а на Александре Ивановнче был тогда мышиного цвета повседневный лыжник), но затем вдруг почему-то озлобился и сказал:
— А после вот сядет мне на шею какой-нибудь такой же, как ты…
Сейчас отсюда до дома можно было добраться теплоходом — Александр Иванович добирался уже так, когда приезжал на похороны отца. А раньше, школьником, ему приходилось бегать на базу и караулить там катер, который привозил с их рыбзавода рыбу — соленую, в бочках, консервированную, в ящиках, мороженую — и шкипер халки, разгрузившись, брал потом с собой пассажиров: либо загонял, при штормах, в сырые, холодные, крепко пахнувшие трюмы, либо, в хорошую погоду, разрешал устраиваться под солнцем, на надежно закрепленных крышках люков.
Халкой же и уезжал когда-то Александр Иванович из поселка в город, оканчивать десятилетку. Он сидел тогда в трюме, в закуточке, между набитыми один на другой ящиками, рядом с Кожиным дядей Ваней, и дядя Ваня, смачно похрустывая свежим огурцом, уверенно говорил ему:
— Да-а, братец. Город — это тебе не деревня. Это тут, у нас, ты отличник. А там — с двойки на двойку перескакивать будешь…
Дядя Ваня был шофером, первым и единственным на рыбзаводе, человеком уважаемым, кажется, не меньше, чем директор, и от его этих слов и осознал себя Александр Иванович тогда неполноценным человеком. Городские показались ему недосягаемыми, возвышенными, они точно знали что-то такое с рождения, чего не знал и не узнает он никогда. И как он потом ни бегал в эти оркестры, секции и как ни учился, став даже медалистом, — это чувство неполноценности так и не прошло окончательно.
С рейсом домой ему повезло: теплоход отправлялся через час, и Александр Иванович, купив билет, успел пообедать в плавучем ресторане. День был тихий, солнечный, но солнце не раздражало — не слепило, не жгло, — лучи его были теплы и ласковы. Они вспыхивали бликами на стремительной воде, зайчиками прыгали на голубых стенах зала, высвечивая рисованные гребни волн, белых чаек. Ресторан отчего-то покачивало, причмокивала где-то вода, что-то поскрипывало — и от всего этого исходило ощущение покоя и безмятежности. И официантка, полная, пожилая, с добрым усталым взглядом, подойдя, присела за его столик и, сидя, не спеша, огрызком карандаша, каракулями, записала заказ. Он выбрал фирменную уху из касатки, жареного карася в сметане, строганину из щуки, — а под строганину, не удержавшись, попросил двести граммов водки.
Потом, на теплоходе, сладко разомлев от водки и солнца, он заснул на верхней палубе, откинувшись на спинку деревянного сиденья, — и проснулся, когда уже темнело и впереди четко прорисовывался обрывистый контур Серебряного мыса. За мысом был дом.
Поселок возник редкой цепочкой огней, тянувшихся вдоль извилистого берега, далеко, под крутыми склонами сопок, заросших кустарником, липами, с неровными проплешинами скальных выступов и огородов. Там, где жила мама, огня почему-то не было — и Александр Иванович вдруг заволновался, заходил вдоль поручней…