«Так вот почему, — точно впервые открывал он для себя, — вот почему древний человек знал астрономию не хуже нас… Среди звезд он был, как я в своей квартире…»
Небо, на которое смотрел он сейчас, было, наверное, совсем такое же, каким каждую ночь видели его те, непостижимо далекие, дремучие предки. Александр Иванович удивлялся своему открытию, как удивлялся когда-то в Бомбее, ночью, разбуженный в номере светом луны: ведь это была та самая луна, на которую могли смотреть в тот момент и его сыны — Мишка с Максимом, — находящиеся далеко-далеко от Бомбея, будто на другой планете. И было в этом открытии какое-то необъяснимое осознание общности, неразрывности, родства всех живших, живущих и даже тех, кому предстояло появиться на свет лет, скажем, через тысячу — и Александр Иванович, проникаясь этим осознанием, странно покойно и просветленно засыпал, как вечное дитя Земли.
Он думал, что совсем уже втянулся в отдых, но оказалось, что это не так: он четко помнил, когда должна была приехать за ним мама, и уже за день до отъезда отсюда начал отчего-то волноваться, нарушил порядок, плохо спал. И мысли о работе становились все неотступнее и неотступнее. То ему представлялось вдруг, как на разделенном надвое мосту происходит какая-то нелепая авария: лихач-шофер легко перемахивает через заградительные блоки — и крушит, ломает, громит все на ходу: баки, вагончики, опалубку. Почему-то ярко рисовалось, как задавило укладчицу Сергиенко, а почему Сергиенко — и сам не мог объяснить: может, оттого, что она обычно больше всех и по делу ругалась с шоферней?..
А то приснился Валера: ходит и рвет цветы на межобластной трассе, такие же розовенькие, как здесь, на релке, — хотя Александр Иванович, уезжая, сам еще запускал по трассе бульдозеры.
— Что же это такое происходит?! — даже во сне холодел Александр Иванович.
— А ничего, — улыбался Валера. — Вот цветы отцветут, тогда… А то жалко такую красоту…
Проснувшись, Александр Иванович отыскивал, в сброшенных на колючие околышки травы брюках, валидол, сосал его, однако успокоение долго не наступало.
Он видел перед собой улыбающееся, довольное жизнью лицо Валеры и почему-то уверенно думал, что тот вряд ли будет расстроен, если завалит за этот месяц дела.
«Но я ему тогда не только место начальника, — шипел Александр Иванович. — Я его с главных попру!..»
В день отъезда он поднялся рано и поспешно, как-то неконтролируемо, стал собирать все: снял палатку, уложил в мешок рыбу, сеть — хотя отлично понимал, что это можно будет сделать и потом, при маме: ведь придет не рейсовый теплоход, который, едва причалив, отсигналит отплытие.
«Нет, наверное, — обреченно махал он на себя рукой. — Меня уже не исправить… Я закручен уже, наверное, так до самой могилы…»
Директор рыбзавода заходил к ним, когда Александр Иванович был у озер.
— Он ведь, сынок, всерьез принял твои слова, — переживала мама. — Хотел показать хозяйство, поводить, повозить…
Александру Ивановичу встретиться с директором еще раз не удалось: тот уехал в город, в трест, — возможно, даже говорить о нем.
— Извинись перед ним за меня, мама, — попросил он, — то было минутное колебание.
Мама поверила ему.
— Да, да, сынок, — печально сказала она, целуя у сходней теплохода. — Так уж, наверное, в жизни устроено: как бы ни было, но идти вперед.
Он ничего не стал объяснять маме, да и было уже некогда…
Потом начались дорожные хлопоты: билеты, сдача багажа, завтраки наскоро, посадки — и он радовался, что не подвластная ему машина захватила, закрутила, отвлекла.
Однако та, прощальная, фраза не прошла, вероятно, бесследно: стюардесса, проходившая мимо его кресла, остановилась вдруг, пригнулась:
— Вас что-то беспокоит?
— Нет, — смутился он. — Все нормально.
Мама снова отказалась переезжать к нему. Он обнял ее при расставании, остававшуюся один на один со всеми жизненными невзгодами, ощущая под руками ее худобу, хрупкость, — и ему стало страшно за нее.
— У нас все найдется для тебя: и отдельная комната, и удобное кресло, и цветной телевизор… — заперечислял он. — Отдохнешь…
— Нет, сынок, — покачала головой мама. — Я и тут чахну, главным образом, от безделия, а у вас — и совсем.
И, думая о маме в полете, он, как ни нелепо, и в этих ее словах улавливал точно намек, предостережение — ему, «вылитой маме», как находила его она сама…
Он добрался до дома практически в тот же день, как выехал из рыбзавода, хотя и тут уже была ночь.