И, наверное, только Лиля да они — Вадим с Галиной — знали, что это не так…
Они были старыми друзьями.
Но то, что Михаил приехал к ним — в таком виде и именно сейчас, — казалось невероятным. Вадим старался держаться, как прежде — открыто и приветливо, — но для него было пыткой смотреть Михаилу в глаза. Он убеждал себя, что поступил по всем существующим правилам и нормам морали — не скрывался, не действовал исподтишка, не искал никакой корысти — но, тем не менее, за всем, что он сделал, ему виделось что-то нехорошее, точно злорадное. К тому же, с тех пор, как начала работать специальная комиссия, появилось множество слухов: говорили и о крупной взятке, которую Михаил будто бы дал кому-то в госгортехнадзоре, и о подлоге — о том, что будто бы и настоящих документов на горный отвод вовсе не было: Михаил чуть ли не по-пиратски захватил райский уголок у реки, у леса. Называли и сумму, которую тот урвал на строительстве полигона, — что-то около двадцати тысяч рублей. Все это не походило на Михаила — но у него уже снова имелась машина, прекрасная дача рядом с полигоном — и Вадим колебался, верил и не верил слухам, и хуже всего ему было именно в то время: получалось словно чересчур, больше его расчетов — чтобы комиссия посадила вдруг Михаила за что-либо из того, о чем болтали.
— Неужели он мог до этого докатиться? — терзался Вадим. — Мог? Нет? — допытывался он у Галины.
Но Галина, кажется, допускала и такое.
— Откуда я знаю, — неизменно раздражалась она. — Мне известно только одно — ему плохо сегодня…
Михаил, привычно не разуваясь у порога, пройдя в большую комнату, ухнулся в мягкое, просевшее под ним, просторное кресло и поводил ладонями по переливчатому, темно-зеленому ворсу подлокотников. Обычно, садясь, он по подлокотникам похлопывал — что воспринималось органично, свойственно ему, как следствие распиравшей его энергии. Впрочем, и сегодняшнее поглаживание можно было бы объяснить его состоянием, но Вадим вдруг увидел в этом совсем другое, намек.
«Надо было бы все вышвырнуть к чертовой матери!»— выругался он про себя.
Этот гарнитур доставал им Михаил. Вадим в это время находился на юге, в санатории, — он после заграницы теперь лечился почти каждый год — а жена развернулась тут без него:
— Ради чего страдали-то тогда там, за границами?
Он, по приезде, хотел гарнитур сразу же продать — но старую мебель увезли на дачу, да и Игорь уже успел пролить кисель на новый диван.
— Все сделано по закону, — уверяла его Галина. — Через кассу, без доплат, без этого — мы вам — вы нам… А Михаил просто вовремя сообщил мне, что они поступили в магазин…
С тех пор прошел уже не один год, но подобных гарнитуров Вадим в свободной продаже так и не видел.
Как-то у него — вроде бы совсем случайно — сорвалось, что-де на даче, среди старых шкафов и сервантов, он чувствует себя легче, отдыхает там душой и телом.
— Конечно, что в них: коробки, облезлые, поцарапанные, — поспешил объяснить он. — Но они какие-то родные… Как та глухая деревня, где ты родился — и лучше которой ничего потом не встретил…
Однако Галина проявила невероятное чутье.
— Уж не ревнуешь ли ты, часом? — усмехнулась она.
— При чем здесь ревность?.. Какая ревность?! — забормотал он…
Но ревность, кажется, была. Он никогда не признавался себе в этом, и ему страшно было подумать, что, может быть, ревность, неуловимо, подспудно, и подтолкнула его к тому роковому решению, которое так разом выбило у Михаила из-под ног почву…
Галина и сейчас, словно забыв о муже, хлопотала около Михаила: снимала с него пиджак, садилась на подлокотник кресла, рядом с ним, обнимала за плечи. И хотя Вадим вроде бы находил всему этому оправдание: хозяйка, мол, а Михаил — гость, старый друг, убитый горем, — но, тем не менее, всем своим нутром ощущал, что Галина не с ним, не на его стороне…
Михаил попросил чего-нибудь выпить — и Галина, сбегав, принесла из кухни, из холодильника, непочатую бутылку водки. Закуски доброй у них, как всегда, не оказалось: хлеб, лук, немного сыра и остатки утрешней каши.
— А глазунья? — серьезно спросил Михаил.
Глазунья тоже была неизменной при таких неожиданных застольях у них — и Галина, обещающе покивав, через минуту уже гремела сковородой у плиты.
Раньше, еще при Лиле, они собирались по праздникам, да и просто так у Михаила: у того в нужный момент все было — и окорок, и красная рыба, и фрукты. Михаил сам умел хорошо готовить: делал шашлыки, домашние колбасы. Особенно ловко обжаривал он куски бараньего мяса, непременно с белой, торчавшей из куска, косточкой, — говорил, что освоил это где-то на севере, но блюдо называл не то по-испански, не то по-французски — костицей де пурчель. Костица была его коронным номером. Он вносил ее в комнату на большом противне, круглолицый, пухлый, сияющий, потешно улыбающийся: у него постоянно лопалась нижняя губа, и он, довольный чем-либо, выпячивал ее, вытягивал желобком.