— Ну-с, расправить животы… — объявлял он, церемонно шаркая короткой ножкой.
Вадима эти праздники на первых порах угнетали, хотя Галина и смеялась над ним.
Потом он настоял, чтобы спиртное было только за ними, выкладывался на самые лучшие коньяки и вина — и лишь после этого стал ощущать себя за столом словно равноправным.
— Толкайся и ты, как Мишка, в очередях на базарах и в магазинах — и у тебя все будет, — не раз, вроде бы шутя, советовала Галина.
Но она-то знала, что ради желудка он никогда не поступится своим временем…
Михаил сам откупорил бутылку, примерился, будто б хотел отпить из горлышка, потом, глубоко вздохнув и точно предостерегая себя, поставил снова бутылку на стол и отодвинул ее к центру.
Вадим тоже сел — напротив него, на диван, — молча потирая от неодолимой неловкости сухое, заметно чисто выбритое лицо. Михаил часто искушал его:
— Ну не брейся ты хоть по субботам и воскресеньям — дай коже отдохнуть.
Но Вадим так ни разу и не смог преодолеть себя: нарушался обычный утренний ритуал, и он потом долго ходил будто с грузом на душе, да и щетина раздражала его…
— Тебе, может быть, не надо пить? — выдавил все-таки из себя Вадим.
Михаил посмотрел на него, устало покривился:
— Какой ты, однако, заботливый… Или водки жалко?
Вадим чуть было не заорал на него, но вошла Галина — со сковородой, с подставкой — засуетилась возле них: стала расставлять тарелочки, рюмки.
Она после не отходила от стола ни на шаг, и, наверное, ее присутствие и мешало им по-настоящему поговорить, выяснить отношения.
Михаил, выпив, все выпытывал:
— Ну зачем ты так сделал?
Вадим объяснял, произносил какие-то неуклюжие фразы про долг, обязанность, государственные интересы… Михаил слушал и не слушал его; кивал, снова выпивал, закусывал, отколупывал ложкой от дна кастрюльки затвердевшую манную кашу, опять спрашивал:
— Ну и все же, зачем? Что тебе это дало? Прибавку зарплаты? Или мыслишь честность свою похолить?.. Да сейчас все те заводские мужики ухохатываются над тобой. Ведь заводам давно снизили прибыль — и ты просто отвалил им сегодня подарок, с которым они еще, спохватившись, ое-ей как поломают головы!..
Галина от хлопот разрумянилась, глаза у нее блестели — что очень шло ей и что Вадиму почему-то было неприятно сегодня.
Она то порывалась приготовить для Михаила еще что-нибудь поесть:
— Я мигом! Хоть ту же глазунью…
На что Михаил, отрешенно потеребив чуб, покачивал головой:
— Нет, нет… Я же на минуту… Я сейчас поеду домой.
А то начинала советовать ему для успокоения какие-то травы, настои:
— Есть такая топяница луговая или луговица топяная — надо уточнить… Делаешь отвар, пьешь — и к утру как огурчик снова…
Она, чувствовалось, пустила в ход весь свой арсенал обворожительных средств, который усовершенствовала на службе и который так раздражал Вадима: эти доверительные прикосновения к руке собеседника, эти проникновенные — как находила она, вероятно, — взгляды глаза в глаза, это воркование в голосе…
Вадим давно уже не видел ее такой оживленной. Отдел у Галины был сложный — транспортный, выматывалась она на службе, по ее же собственному выражению, как лошадь, приходя домой, проклинала начальство — того же Михаила, когда тот работал на заводе — из-за разных нехваток, перебоев, нагоняев, а все равно уходить с должности не хотела: разоблачала какие-то интриги, подсиживания, разгоняла подчиненных, набирала новый штат. Образование у нее было педагогическое, специалистов завод имел — но ее тем не менее держали начальницей.
Михаил как-то объяснял ему:
— Да она своим обаянием порой такое пробивает, обо что иной мужик лоб рассадит…
Вадим, глядя на Галину сейчас, думал, что, подойди она к нему с этим своим арсеналом, он бы, наверное, сделал как раз все наоборот — совсем не так, как бы она хотела.
«А может, она старается ради меня? — промелькнула неожиданно мысль. — Уводит разговор в сторону, отвлекает…»
Он дрогнувшим голосом попросил Галину:
— Присядь, пожалуйста… Отдохни… Устала ведь…