Участок Вадима был самый крупный — на него и пал выбор.
— Сбылась мечта идиота, — ехидничал Михаил, потирая руки. — Совсем как у О. Бендера, когда тот получил свой вожделенный миллион…
Вадим молча сносил его насмешки…
Да, он хотел когда-то стать начальником управления. И в этом, наверное, не было ничего противоестественного: все живое стремится расти, подниматься.
В общем-то, начальником он мог бы стать давно — еще когда только что вернулся из-за границы: уже тогда ему предложили место в аппарате — правда, заместителем начальника производства на первых порах. А начальником производства был Алексей Сергеевич, хороший, добродушный старичок, уже пенсионер, и Вадим вроде бы в таком случае оказывался выживалой. Он отказался от места. К тому же, квартиры в городе пока не было — предстояло почти год жить на частной или ездить сюда на электричках без малого почти два часа в один конец.
Но основным все же в его отказе стало то, этическое, что ли.
К слову сказать, когда такая ситуация возникла у Михаила на заводе, тот решительно пошел на выживание своего начальника, старика мощного, угрюмого, властного.
— Я ему не враг, — объяснял Михаил Вадиму, — вот ему моя рука. Но интересы дела требуют его замены. Я сильнее его, предприимчивее. У меня куча идей, желание работать.
— Но он ведь почти двадцать лет отработал там и работает до сих пор, — возражал Вадим.
— Да. Но работает он по старинке. По инерции. А природа потому и придумала смену поколений, чтобы люди не жили по старинке, по инерции. Тут, главное, при жизни эту смену надо успевать делать, когда еще к инерции не привыкли…
Старик держал Михаила возле себя, по сути, мальчиком на побегушках.
— Перебрось со сто пятого горизонта два экскаватора на нижний уступ, — отдавал он, к примеру, утром распоряжение Михаилу, как всегда набычившись, уткнувшись в бумаги, лишь изредка взглядывая из-под насупленных кустистых бровей.
— Вначале надо выгрести там закуток, — говорил Михаил, — чтобы могли бы уже приступать к работам бурильщики…
Старик молча сопел, багровел.
— Твое дело бабье! — наконец рявкал он. — Как мужики распорядятся, так и… Понял?!
Сносом деревни, которая примыкала к карьеру, Михаил занялся, наверное, только назло своему начальнику: узнал, что старик родом оттуда, что чуть ли не полдеревни его сватовья-кумовья, — и буквально в течение двух месяцев доказал, что выгоднее ее убрать и расширить разработки, чем опускаться карьером ниже речки Березовки.
— Я понимаю Никодима Николаевича: и мясцо, и молочко под боком, — не упускал случая он ни на одном совещании. — На первач в любой момент забежать можно к шурину… Но, наверное, шкурные интересы, товарищи, не должны затмевать нам интересы завода, страны… Водоотлив обходится нам о-го-го-го! В какую копеечку!
Старик ультимативно заявил директору завода:
— Или деревня останется, или я ухожу!
Но деревню, к тому же, признали еще и неперспективной…
Снос ее предстояло начать со стороны кладбища, от березового колка. «Молодые», крайние, могилы перенесли к центральной усадьбе колхоза, а были ли среди них старые, оставшиеся давно без крестов, сровнявшиеся с землей, никто точно не помнил. Первую ленту решили взять лишь по отрытым ямам — и то недели через две после того переноса, когда страсти в деревне более или менее улеглись, — и ночью, разом. Михаил поручил это двум бульдозеристам — вызвал их на смену, продержал в неведении до сумерек и уже в потемках, на горе, выдал наряд. Вначале ничего не было — сдвигали и сдвигали в овраг голимую глину, — и Михаил, успокоенный, спустился всего часа на два-полтора для контрольного обхода в карьер и к дробилкам. А когда вернулся, то застал бульдозеристов за жутким занятием: один сдвинул ножом бульдозера крышку полуистлевшего гроба, а другой, при свете фар, сучком, ковырялся в останках — отыскивал драгоценности, наверное…
Михаил схватил какую-то палку, спрыгнул в траншею. Бульдозерист, Уралов, первым заметил его, выскочил из кабины. Михаил успел огреть по спине только помощника, сломал палку, а после гнал их обоих с горы пинками, зачем-то, в ярости, долго бежал за ними по берегу речки, кидал в них камнями. В кого-то даже попал.
— Сволочь!.. Убьем!.. — вопил, кажется, Уралов.
Они бы, наверное, могли убить его и тогда, но странно: то ли их напугала его ярость, которая, как известно, удесятеряет силы, то ли они все же осознавали себя неправыми и потому не сопротивлялись…