Оставлять могилу в таком, развороченном, виде было нельзя, — да и гроб, по сути, совсем развалился, не собрать, — и Михаилу пришлось самому, до утра, не евши — не пивши, елозить там бульдозером — сталкивать все в овраг, заваливать землей, планировать площадку. Темнота вокруг была непроглядная — ни луны, пи звезд, все небо словно черной пеленой затянулось. Оторопь брала. Под фарами то там, то там точно вздымались из-под земли белые столбы, как души в саване, — что-то похожее видел Михаил в какой-то церкви. Он продержался до рассвета, по сути, на одной злости…
Потом, когда Михаила снимали, ему припомнили это: и то, как избивал своих подчиненных, и то, как один, «будто тать в нощи», озверело орудовал на кладбище…
На новом полигоне — последнем месте работы Михаила, где и заварилась нынешняя каша, — расход взрывчатки был небольшой, и когда комиссия «по очагам опасности» спросила Вадима, сможет ли он принять эту взрывчатку на свой склад, Вадим, не колеблясь, ответил:
— Да.
Все было логично: с этой идеи начинал и сам Михаил объединять карьеры. Но Михаил, конечно же, и думать не думал, что она, его идея, бумерангом вернется к нему и так больно шибанет. Он тем и держал заводчан — собственной взрывчаткой, — тем и диктовал свои условия…
К Вадиму приезжали с термического завода два представителя, начальники экспериментальных лабораторий, оба в джинсовых потертых костюмах, длинноволосые, с дипломатами. Было в их внешности, на взгляд Вадима, что-то несолидное, пижонское — он не уважал таких и сразу же настроился против них. Все-таки официальная должность, по его мнению, требовала и официальной одежды. Он вырос с этим представлением, с этим образом начальника — в костюме и при галстуке, — и ему трудно было, несмотря на то, что делалось вокруг, переломить себя. Виделась в таком джинсовом наряде и игра в демократичность — хоть и объясняли ему, что тут причина просто в удобстве.
— А в майке и плавках еще удобнее в жару. Так что же мешает нам демократизироваться дальше? — спорил он как-то не то с Михаилом, не то с Галиной. — Не знаю, но у меня необходимые в работе собранность, подтянутость создаются именно моей одеждой, кабинетом, если хотите…
Повели себя заводские сразу же активно, напористо.
— Мы хотим, чтобы вы взялись по совместительству работать у нас, — безо всякой подготовки выложили они.
— Зачем? У вас ведь есть исполнитель.
Он имел в виду Михаила.
Длинноволосые как-то дружно встряхнули прядями и ответили прямо:
— Он нас не устраивает. Мы бы хотели забирать весь фонд зарплаты с полигона себе. Он против этого.
— А взаимоотношения с полигоном вы бы хотели сохранить прежними?
— Да.
— Но вы же понимаете, что прежнего начальника потому и таскают, что он делал план из воздуха.
— Это уже второй вопрос. Давайте говорить о вас: мы намерены платить вам полную ставку.
Один из представителей даже достал из дипломата написанный на машинке бланк соглашения и положил перед Вадимом.
Вадим не стал его читать.
— Нет, — сказал он, вставая и давая представителям понять, что разговор окончен.
Представители тоже поднялись, но бланк не забрали.
— Подумайте, — сказали они. — Не отказывайтесь опрометчиво. Работы там с гулькин нос, а деньги лишними никогда не бывают. Это такой товар, что его всегда не хватает.
Они оба и опять-таки дружно улыбнулись — будто б понимали, что били без промаха.
Вадим после их ухода скомкал и швырнул в угол бланк соглашения.
Взаимоотношение с полигоном придумал Михаил. Схематично оно выглядело так: он покупал, как сырье, у завода печи и медь, только приваривал взрывом эту медь внутри печей, а потом снова продавал их заводу, но уже как бы готовую продукцию. Получалось, что именно он ворочает тысячами.
Своих денег у Михаила стало тьма. И как он ими распоряжался, никто не знал, строили только догадки, и этими догадками сейчас и занимались разные комиссии.
Когда Вадим после ухода заводчан позвонил Михаилу и рассказал ему об их предложении, Михаил, выслушав его, помолчал, потом длинно и зло выругался.
— Орлы-стервятники! — обозвал он заводчан. — Доходы мои им, видите ли, спать не давали! А теперь вот и хочется, и колется… Не рассчитывали они явно, что на такого праведника, как ты, нарвутся.
Михаил неприятно, натужно, рассмеялся. Вадим, понимая его положение, сумел сдержать себя, не вспылил.
— Ну и пойди к ним навстречу сам, отыщи приемлемое решение, — предложил он. — Глядишь, и дело закроется…
— А… а, пошло оно!.. — как-то внезапно очень устало сказал Михаил. — Надоело. Уйду я, наверное, с начальников.