Сергей Иванович смолкал, потирал пылающие щеки.
— Ты отлично знаешь, — продолжал Прямков, — что раньше я никогда сюда с этим не приходил. Раньше я все решал сам.
Он нажимал всеми силами на «раньше», на то время, когда взрывные участки не были еще объединены. Ему явно хотелось развала управления.
— Это вот они со своим дружком тут затеяли — объединиться, — уже который раз внушал секретарю Прямков. — Для должностей новых, для окладов.
— Ну не скажите, не скажите, — к счастью, не соглашался с ним Сергей Иванович. — Порядка стало гораздо больше.
— Какой порядок?! — перебивал его Прямков. — Был порядок, пока тот охламон не запутал тут все.
Прямков имел в виду Михаила, хотя тот чуть ли не сто лет как уехал отсюда, мстил явно ему. Это-то больше всего и возмущало Вадима.
Вадим в два шага пересек приемную, покосившись на прижавшуюся у окна щуплую быстроглазую Риту, тотчас сделавшую вид, что она сосредоточенно разбирается в каких-то бумагах, и приоткрыл дверь к главному инженеру — у того тоже стол не позволял распахнуть ее вовсю.
— Владимир Александрович, зайди…
Главный говорил с кем-то по телефону: он покивал, виновато посипел, прикрывая ладонью трубку:
— Сейчас я… сейчас… Хорошо?
— Срочно! — сказал Вадим.
Он таким уж был: настроившись на что-либо, не мог ни ждать, ни сворачивать в сторону. В этом, по убеждению Михаила, была его беда.
— Присмотрись, оцени, может быть, зайди сзади, — не раз наставлял тот.
Но Вадим видел в этом криводушие.
— Человек должен быть искренним, на виду, как он есть, — говорил Вадим. — Так меня учили в наше проклинаемое старое время. Сейчас считают, что нельзя быть таким. Только, мол, амеба или инфузория такие примитивные. Что ж, заранее принимаю этот упрек. Но убежден, что только от неискренности и идут все гадости у нас.
— Надо же, какое открытие! — снисходительно махал на него рукой Михаил.
Владимир Александрович был Михайловым протеже. Его, мастера захудалого участка, Михаил буквально за два года протащил по всем служебным ступеням — и, уходя, предложил Вадиму главным. Он сказал тогда знаменательную фразу:
— Тебе такой сегодня нужен. Кругом все ломают, никто ничего не знает — зачем, куда… Ситуация, короче, самая удобная, чтобы в случае чего обвинить начальников: не экспериментировал — значит, замшел, не искал, а экспериментировал — значит, не учитывал объективных обстоятельств. И вот на этот-то период он и будет твоим козлом отпущения. Да и в дальнейшем будет, потому что так, как ты бы хотел, никто и никогда у нас работать не будет. Когда это еще жизнь скрутит, слепит из тебя то, что надо…
Вадим возмущенно засопел — и Михаил, боясь, вероятно, что его протеже не пройдет, попытался перевести все в шутку.
— Знаю, знаю, знаю! — поднял он, точно сдаваясь, руки. — Знаю, что ты никого не подставишь, сам за него костьми ляжешь. Совесть твоя выхоленная не позволит… Но, честное слово, хороший парень, исполнительный. Ведь это качество ты, кажется, больше всего ценишь в людях?
— Да, — вызывающе сказал Вадим. — И этого качества, к сожалению, сегодня нам крайне недостает. И провалы наши многие от того, что мы часто при недостатке ума играем в инициативу там, где надо было бы просто-напросто добросовестно исполнять. А то думаем-думаем поврозь и коллективно, намечаем, определяем пути и методы, а завтра сами же себя и обвиняем, что слепо исполняли…
Владимир Александрович влетел в кабинет следом за Вадимом, цепляясь за косяки, за стулья и на ходу раскрывая, перелистывая до чистой страницы свой истрепанный ежедневник, распухший от разных вложенных в него бумажек-напоминаний.
— На южном — все прекрасно, — выложил он, неловко приткнувшись задом к краешку приставленного к столу стула. — Камушек к камушку, хоть продавай, как щебенку.
Владимир Александрович при удачах всегда сиял — плакатно сверкал зубами под скобкой опрятных рыжеватых усов. Было в нем еще много мальчишеского — и в худобе его, в угловатости, и в этой манере как бы похвастаться — вот-де как ловко он умеет. А взрыв на южном, на самом деле, был сложным — в зажиме, в разбитых столбчатых породах…
Вадим теоретически знал, что в таких случаях надо хвалить подчиненного, но в то же время понимал, что сейчас похвала в его исполнении прозвучит фальшиво.
— Что случилось у Прямкова? — все же помедлив, поколебавшись — хвалить или не хвалить, — спросил он и тут же, не утерпев, добавил: — Я ведь наказывал тебе не упускать этот карьер из вида! Так или не так? Или ты не понимаешь, чем это пахнет?!