— Мы можем ехать куда угодно, — говорил он девушкам. — Только стоит нам пожелать. Вон спросите Кольку — он скажет, где мы бывали. Любое наше желание…
Я не мешал ему. Отпуск у меня удавался как нельзя лучше, благодаря встрече с Вовкой. А то бы я сейчас тащился по-прежнему со змееловами по однообразным, серым и голым горам, слушая их грубые окрики, поучения… Я смотрел вокруг себя и улыбался. День был хороший, теплый. Рядом шумела речушка, пахло цветами, было людно в чайхане, уютно. Я думал о том, что у русских вот не прививаются такие чайханы, где всего за пять копеек можно взять чайничек зеленого чая, сидеть с друзьями хоть час, хоть два, хоть день — отдыхать, решать дела. Я улыбался. Но Володьке, должно быть, здесь не нравилось.
— Скотина! — ворчал он на прораба: тот обещал приехать к десяти, но почему-то задерживался. — Вот скотина!
— Да брось ты… — говорил я. — Разве здесь плохо?
— Конечно, плохо. Мы бы теперь успели окунуться по паре раз…
Была уже половина двенадцатого — Володька выходил из себя. Он проклинал прораба, словно тот был его самым заклятым врагом. А вчера мы сидели у этого прораба в саду, возле красивых душистых роз, пили вино и ели вкусный борщ домашнего приготовления. Жена прораба срезала нам несколько роз, и мы подарили их в тот же вечер этим двум девушкам. Девушки и сегодня были с розами. Они теребили цветы, нюхали их. Им тоже было скучно ждать. И это, наверное, действовало на Володьку всего сильнее.
— Ничего, ничего! — возмущался он. — Я еще проучу его!
— А что ты с ним сделаешь? — спросил я. — На шашлык пустишь?
— Я ему пострашней шашлыка придумаю. Он у меня и так на крючке: у него был несчастный случай со смертельным исходом, он еще под следствием — и моя гирька на чаше весов… понял?!
— Брось ты! — сказал я. — Он такой хороший дядька, так встретил…
— А ты думаешь, он так вот и полюбил тебя с первого взгляда и потому в лепешку разбивается?
— Зачем?.. И ко мне бы приехали…
— На черта ты ему нужен! Если бы они передо мной не трепыхались, стали бы они нянчиться с тобой!
— То есть как это? — переспросил я, почувствовав вдруг, как похолодело в груди.
— А так, — ответил он.
Я сухо сглотнул, потер лоб. Выходило, что и эти махасы, и попойки в ущельях, и встречи — все вокруг было насквозь фальшивым, грязным. Люди пели со мной песни, веселились только потому, что были у него на крючке. Все переворачивалось в моем сознании. И что-то поправить, изменить было уже невозможно.
Я выхватил из кармана деньги, всю наличность, и швырнул ему.
— Забери! Они принадлежат тебе, я фактически жил за твой счет.
— Что ты, что ты!.. — пробормотал он. — Ты меня неправильно понял…
— Нет, правильно! — ответил я.
И я в тот же день уехал, благо, что билет у меня был куплен загодя, еще дома, с открытой датой…
Я возвращался домой совершенно подавленный, уничтоженный. Знал, что теперь всю жизнь, когда бы ни вспоминал о Средней Азии, меня будет охватывать стыд. Мне все представлялось, как нехорошо, гадко думают обо мне все те люди, с которыми встречался я там, и как я был обременителен для них, постыл, а они шутили, смеялись, забавляли меня. Может, кто-то из них относился ко мне искренне, от души, но теперь все рисовалось мне в самых черных тонах. Я чувствовал себя последним подлецом на свете. И больше всего в это время жалел, что не остался до конца со змееловами. Там было все на виду, там со мной не церемонились. Я был тем, кем был. И тогда бы, возвращаясь, пусть уставший, пусть изодравшийся и голодный, наученный злыми окриками, я все-таки бы осознавал себя человеком…
Одна в своей квартире
За шифоньер ничего не давали.
— Что ты, бабка, — говорили ей. — Да его только на дрова сейчас.
— Как на дрова? Как на дрова?! — потрясенно повторяла Софья Павловна. — Вы посмотрите только, какой он емкий, большой… А наверху петушок… посмотрите, какой петушок…
Леська краснела, слушая мать, уговаривала бросить все, сжечь, но Софья Павловна словно ополоумела — совала каждую безделушку покупателям, неуклюже расхваливала, суетилась, а потом, отчаявшись, втискивала ее куда-нибудь в чемоданы, и чемоданы просто уже трещали по швам.
— Мама, я поражаюсь, — корила ее Леська. — Ты ведь никогда не была барахольщицей. Ты же едешь ко мне, у тебя все будет. Опомнись.