Лесопилка находилась на той стороне, сразу за тальниковым островом, и из поселка ее не было видно. Остров иногда, в малую воду, смыкался с той стороной, и возле лесопилки образовывалось как бы большое тихое озеро. Это было плохо: ни подвезти лес, ни вывезти его. А горючее отец тогда носил на коромысле ведрами от самой песчаной отмели: дизель «жрал» горючего — пропасть. Но чаще всего перемычка оказывалась под водой, становилась перекатом, и даже осенью, по первому гладкому и чистому льду, мы гоняли там карасей — юрких, безрассудных, мечущихся, взмучивая песок, от берега к берегу вместо того, чтобы уйти в глубину.
От переката, до самой лесопилки, вдоль берега тянулись песчаные бугры, сплошь в дикой яблоне и черемухе, а почти сразу за лесопилкой начинались сопки, густо поросшие липами. Преобладающими ветрами у нас были верховики, от них лесопилка надежно заслонялась сопками, воду в протоке даже не рябило, только медовый запах липы становился тогда ощутимее в воздухе. Потому и любили мы, мальчишки, купаться там, загорать, рыбачить — особенно у сварного бака с соляркой, у острова, куда причаливала халка с горючим.
Времени, правда, тогда мало выпадало для этого: то огороды, то покос, то заготовка дров на зиму. Огороды были на раскорчеванных склонах, их копали вручную, дважды пололи, окучивали, огораживали земляными валами для задержания воды. А покосы находились вообще у черта на куличках — куда на лодках по протокам едва добирались чуть ли не к обеду. Пока догребешь — руки уже отваливаются, а работа, по сути, только и начиналась.
Странно порой слышать сейчас от наших мальчишек и девчонок, что мы-де, взрослые, совсем не думаем «об организации их отдыха». Да скажи я об этом своему отцу в то время, он бы посчитал меня ненормальным. О работе моей отец думал, находил ее, наваливал, а уж про отдых свой я знал сам: отпусти лишь — и не дозовешься. Тут уж мне советов давать не надо было: не загоняй только домой.
И эти песчаные бугры, белые от цветущих яблонь и черемухи, в зарослях которых, играя в войну, мы прорывали бесчисленные лазы, и этот пронзительный аромат ландышей на опушке, у сопок, где не раз сидел я с девчонкой, которая мне нравилась, и эта гулкая сырость незапамятных времен пещер, пугающих, в закопченных лабиринтах, куда, испытывая себя, забирался один, с пучком зажженных прутьев, от огня которых метались по осклизлым стенам мохнатые, как выходцы из тысячелетий, тени, и пряный аромат осенних листьев, прикрывших растопырки колючих орехов, которые я любил, и живой, упругий холод пойманного карася, и сон на чердаке под легкое постукивание дождя, когда вдруг остро начинает ощущаться слежалость, давность заброшенных сюда вещей, и первый лед, чистый, гладкий, лишь с небольшими впаинками горючего газа, у огня которого так сладко греть озябшие руки, а ухнувшись в ледяную воду и хватаясь за хрупкую кромку, борясь с течением, затаскивающим под лед, впервые испытать ужас неминуемой смерти, — все это так и осталось со мной на всю жизнь, и я никогда не сказал бы, что мое детство было обездоленным, несмотря на то, что тогда едва лишь закончилась война.
— Смотри, утонешь — домой не возвращайся! — привычно грозилась мать, когда я убегал на только что ставшую реку, на хоккей с расплющенной консервной банкой.
Я был горазд на выдумки: то подговаривал ребят — и мы забирались далеко в сопки, туда, где во время войны с Японией стояли какие-то воинские части и где раз, взгромоздившись на смотровую вышку, я чуть не погиб: сорвавшись, повис вниз головой, зацепившись за гвоздь штаниной из несокрушимого хаки, и меня долго не могли снять, и я уже терял сознание. А то затеял с ребятами перекрывать студеный, бурный, в клубах брызг ручей в расщелине за пещерами. Появилась идея: сделать, сюрпризом, электростанцию для поселка. И ведь была вера: едва выкраивалась свободная минута, как мы бежали туда, выворачивали мшистые валуны, скатывали их в ручей, запруживали его. Палками, уже в потемках, гнали нас порой матери оттуда домой. А когда Вовка Урядов сломал там руку и мне, как закоперщику, досталось и от Вовкиной матери и от моей, то потом к этому ручью мы пробирались обходными путями, через огороды, тайно — и это стало еще интереснее.
На запруде и нашел нас в тот день мой отец.
С ночи подул низовик — свободно промчался, как прокатился, через податливые луга, с покорно припавшей к земле травой, втянулся в горловину у скальных обрывов сопок и погнал воду, вал за валом по протоке, к перемычке. К лесопилке же только что подтянули кошель леса — почти годовой запас бревен на распиловку — и валы обрушились на него: кошель прибило к берегу, вытянуло кишкой и пошло трепать прибоем.