— Этот камень свалился с уступа, наверное, лет триста назад, — натужно пыхтя, все же сочинял Вовка — скорее всего для того, чтобы привлечь к себе внимание, показать, что и он не отстает, что наравне со всеми. — Смотрите, смотрите, как врос… почти на полметра… Наверное, какая-нибудь кабарга триста лет назад карабкалась по этим кручам…
Камень действительно был огромный, прозеленевший, замшелый, но тщеславный Вовка, тужась, не отступался от него.
— Отойди-ка, — небрежно говорил ему Афонька.
— Я сам, я сам! — хорохорился, отталкивая Афоньку, Вовка.
Но Афонька поднимал камень обеими руками над головой, нес его на подгибающихся ногах к ручью, сбрасывал — и мы все восхищенно прицокивали.
С Афонькой пытались иногда соревноваться в силе только братья Володины, пензенские, вербованные, постарше нас, но они были очень уж заморенные. Они и на запруду-то приходили, в общем, больше потому, что все мы приносили туда что-нибудь поесть. Братья были вечно голодные, предприимчивые, решительные. Они ловко воровали на тони у бригады рыбу: подкрадывались, цепляли под жабры по сазану или по два и удирали непременно в разные стороны. И то, что они убегали в разные стороны, почему-то в первый момент обескураживало рыбаков: за кем гнаться? Помню, как один из них, Толька, с которым мы оказались вместе в районном пионерском лагере, предложил мне однажды:
— Если отдашь мне в обед свой хлеб, я столкну Швецова с трапа. Нечаянно будто. Отдашь?
Со Швецовым я часто дрался, и, кажется, драки были не в мою пользу. Но трап на катер, который увозил нас домой, был над обрывом, над острыми камнями — и мне стало жутко от этого предложения…
На запруду набегало и много мелюзги. Они выстраивались гуськом и передавали камни из рук в руки.
Странное дело, до сих пор не могу понять, на чем держался наш энтузиазм. Мы соревновались, хвастались друг перед другом, кто быстрее и больше перенесет камней, кто свалит в поток камень поувесистей. Просто была, наверное, у нас ясная цель, задача: дать к сентябрю в школу ток. А это ведь всегда так важно — и в больших делах и в малых — четко знать, понимать, ради чего все делается…
Погода не налаживалась. Брюхатые тучи сползали и сползали со взлобья нашей скалистой сопки, часто, порывами, с них просыпался крупный дождь, вода в запруде поднималась, скрыла нашу дамбу. Мы выворачивали камни как можно крупнее, чтобы их не сносило в реку, старались кидать разом, все, по команде, с обоих берегов ручья, — но гребень запруды так и не обозначался. Мы, мокрые, грязные, яростные, кажется, готовы были умереть там, но своего добиться.
И вот тогда-то и приехал туда за нами катер с Силкиным и моим отцом. Отец, наверное, подсказал Силкину, где нас искать.
Берег был крутой, и катер, хотя и килевой, хрустя о камни железным днищем, вылез чуть ли не до самой запруды. Мы сбежались к нему.
— А ну, пацанва, на борт! — скомандовал выскочивший из рубки Силкин, мокрый, без кепки на плешивой голове и оттого какой-то точно через валки пропущенный, ободранный.
Отец мой был уже на носу, готовил для нас трап.
— Живо, живо! — дергал трап, больше мешая отцу, и Силкин.
Все ребята сгрудились вокруг меня и молчали.
— А зачем? — спросил я. — Вы нам вначале объясните…
— Узнаешь! — оборвал меня Силкин. — Рассуждальщик какой нашелся!..
Отец сбросил трап и сбежал к нам на берег.
— Будете на перекате бревна ловить, — торопливо сказал он. — Беда, ребята, лопнул кошель…
— А нам заплатят? — ткнул меня в бок Толька Володин.
Я спросил.
— А…а! Так твою перетак! — обозлившись вконец, замахал руками и затопал Силкин. — Нашел время для торговли!.. Заплатят, заплатят, только давай поживее!..
Мы ринулись к трапу наперегонки.
Собственных денег никогда и ни у кого не было. Даже на редкие кинофильмы, которые привозили в поселок, нам денег не давали, не принято было такое, и мы пробивались на них бесплатно: дежурили за это по очереди возле уличного движка, перематывали ленты, подносили киномеханику коробки. А добрый киномеханик и сам нередко со второй или третьей части пропускал нас, продрогших, в зал — на пол перед первыми рядами.
Мы набились в кубрик битком. С палубы нас прогнали: катер зарывался в волну, проныривал под ней, вылезал на гребень снова, провисал, опять ухался, будто нырял, в волну. Раза два он ложился на борт так, что думали — все, перевернется. Настроение у нас было боевое, мы пели: — Врагу не сдается наш гордый «Варяг»… Но когда катер резким броском разворачивало вдоль волны и всех нас бросало к одному боку, песня невольно обрывалась, замирала, как бы мы ни хорохорились друг перед другом.