А тут я принес ей деньги, заработанные самым честным путем.
— Откуда они у тебя? — всполошилась мать: денег было много, бумажками.
— За бревна, — нарочито небрежно сказал я.
— За какие бревна?
— Ну те, что мы вчера ловили на перекате. Всем нам заплатили.
Мать почему-то насторожилась.
— И кто же вам заплатил?
— Папка наш! — захлебываясь от гордости, выпалил я.
Мать как-то сразу все сообразила. Она опрометью кинулась к сундуку, в котором хранились все наши вещи и деньги, достала завернутую в белую косынку выручку за голубику, быстро и молча пересчитала ее — и вдруг заголосила:
— Ой, что же он натворил!.. Ой, гад же он какой!..
Она, не в силах совладать с собой, кинулась с кулаками на меня, но я, привычно и ловко, увернулся и сбежал. Для меня смысл случившегося был еще смутен.
Отец не возвращался домой долго. Я уснул у себя на чердаке и проснулся уже в темноте от криков матери.
— Да как ты мог! — надрывалась она. — Все, все разутые-раздетые! Копили-собирали, а он прямо как министр финансов! В чем ребят в школу отправлять? В чем?
Отец молчал, не оправдывался.
И только тогда, ночью, на чердаке, я понял все. Денег было жалко: мы с матерью целую неделю собирали ягоду на дальних голубичных марях, а потом она, с Вовкой на руках, возила ягоду в город, продавала. Мне намечали купить и диагоналевые штаны, и баретки: с нового года Николай Максимович грозился босиком в школу не пускать.
Но и пойти объяснить все ребятам я не мог. Это было выше моих сил. Мне легче было где-нибудь украсть деньги — и возместить их матери.
Сейчас, когда я читаю про городских пацанов той поры и узнаю, что тот-то из них, в нужде, продал дорогую ему книжку, а тот-то — велосипед, то снисходительно хмыкаю: им-то что! А у нас такое и принято не было, да и что продавать? У меня как таковой личной собственности не имелось. К слову сказать, и украсть-то тоже было негде и нечего: люди перебивались в те годы с копейки на копейку.
— Как хочешь, но чтоб деньги отобрал! — потребовала от отца мать.
Но тут отец был тверд.
— Нет, — сказал он, и от этого «нет» не отрекся, как ни билась с ним мать…
Но назавтра все решилось само собой.
Еще рано утром первой появилась у нас мрачная и кряжистая мать Афоньки Колотушкина — и притащила за руку набычившегося Афоньку.
Она молча швырнула деньги на наш кухонный стол, шлепнула тяжелой рукой Афоньку по затылку — и ушла.
Отец что-то бормотал ей вслед:
— Да не надо, Нюра… Чего уж теперь…
Он был жалок, подавлен, не встречался со мной взглядом, не разговаривал. Мать к его завтраку не встала. Она, вызывающе больная, лежала на кровати с мокрым полотенцем на голове и временами постанывала.
Отец так и уехал на ту сторону, не поев.
Днем прибегали другие ребята: Вовка Урядов, Владька Моненков, Бельды Ваня — приносили деньги. Деньги забирала мать. Она поднялась, немного приободрилась. К ней приходила мать Вовки Урядова, бухгалтерша, и они долго что-то обсуждали. Как я теперь догадываюсь, именно Вовкина мать и провернула кампанию по возвращению выручки.
Не вернул деньги только Арька Яковлев и братья Володины. И то, когда Арьку поймали ребята вечером и избили, он деньги отдал. Но братья Володины стояли насмерть, что деньги потеряли. Показывали даже для пущей убедительности дырявые карманы своих штанов. Их тоже били, и они, обычно не спускавшие никому, покорно сносили удары, по-прежнему божились:
— Ей-богу, потеряли… Пришли домой — хвать, а там пусто!..
Мы все после этого случая как-то рассорились — и про электростанцию забыли. Так эта затея с током для школы и провалилась…
Очередь
Путаницу внесла сама же дежурная по аэровокзалу.
Всего полчаса назад она, официальная и решительная, вступившись за Андрея, провела и пристроила его у этой кассы — после того, как он долго, униженно бормоча и разворачивая перед каждым страшную телеграмму, заверенную печатью, пытался умолить то одну, то другую очередь.
— А почему к нам? — хмуро спрашивали его. — Идите вон к тому окошечку. Мы и так тут…
— Мне надо успеть прилететь, а там еще к тому же и пересадка, а? — уже скорее по инерции всякий раз добавлял он.
Но люди, не глядя ему в глаза, отворачивались, машинально подтягивались поплотнее друг к другу.
А возле крайнего окошечка какой-то могучий черно-заросший тип прямо-таки выволок его из очереди, когда все остальные уже вроде бы молча согласились пропустив