Строитель с топором в руках бросался им навстречу, сталкивал с обрыва, всаживал в забор, казалось бы, несокрушимые железнодорожные костыли.
— Для вас же, гадов, строим! — орал он через забор.
— Так сделайте переход! — бухали пешеходы вагами в доски.
— Одна дорога тут, что ли?! — даже хрипел строитель. — Ходи через кирзавод!
— Так через кирзавод — это же сто верст круголя!
— Пораньше вставай, поменьше задницу грей под одеялом.
Ему, строителю, видно, доставляла удовольствие эта война. Он в те дни точно по мандату забирал в свои руки власть над напирающей на него толпой и был вправе вершить суд, какой хотел. Казалось бы, заколотил, что велели, — и иди, наряд выполнен. Да и как нынче: соорудил плетень лишь бы — лишь бы, а там — хоть трава не расти. Но этот же будто подрядился сторожить, будто именно за забор, за завидное усердие тут, а не на стройке, ему чудовищные деньги отваливали. Он даже после, когда люди отступились, все, томясь, выглядывал из-за забора и как бы задирал порой:
— Ну вот, научили же вас, гадов, ходить, где надо, а?!
Тропку по свалке протопали довольно быстро: накидали туда досок, камней — и быстро смирились с ней. Только в дождь или после дождя, особенно после такого ливня, что хлынул вчера, проходить по свалке было противно: из-под досок выпирала мерзкая пенящаяся жижа, клубами пара поднималась вонь, а, оступившись, нога могла уйти в жижу почти по колено.
Один знакомый Андрея, живший тут недалеко, в частном секторе, тоже конторский служащий, этакий современный Акакий Акакиевич, сбрасывал когда-то в овраг своего убитого пса Джульбарса. Пса пристрелил участковый: по-хозяйски вошел днем во двор, а пса в это время жена Акакия Акакиевича выгуливала — и тот накинулся на милиционера. Жена от страха тут же слегла, не меньше ее перепугался и сам Акакий Акакиевич. А когда через день или два милиционер потребовал справку о прививках Джульбарсу, этот знакомый Андрея ночью, тайком, пробирался на свалку, отыскивал там при свете луны своего пса, отрубал, сдерживая приступы рвоты, псу голову и носил ее на другой день в лабораторию — на анализ слюны.
— Если не докажешь, что он не бешеный, — грозил участковый, похлопывая по кобуре, — я вас вместе с вашим псом, понял?!
Андрей с тех пор долго не мог без содрогания проходить мимо этого оврага — все ему чудился запах падали, а когда началась стройка, война у забора, то сумел все же перебороть себя, привык, и только в такие дни, как сегодняшний, жаркие и душные, невольно думал о том, что у нас как раз не «все во имя человека», а наоборот…
Очередь у окошечка как бы сцементировалась, срослась, стала цельным организмом. И Андрей, ощутив себя в ней, тоже как бы стал смотреть на окружающий мир другими глазами. Когда к окошечку, нахрапом, расталкивая всех локтями, полез горячий и влажный, будто после парной, парень, с наглыми, навыкате, глазами, — «Только спросить», — как прорычал он, — Андрей хоть и не хватался за него, все же почувствовал некоторое удовлетворение, когда очередь так и не раздалась, отторгла парня, словно инородное тело.
«А сам я разве не так только что пер? — совестил себя Андрей. — Может, ему тоже срочно, позарез…»
Но он уже находил и оправдание своим ощущениям.
«Я же просился, уговаривал… Не так, как этот… А потом: мне ведь тоже надо срочно. Он что, лучше меня?»
Единая цель как бы формировала и единые законы и единую психологию.
К пожилой женщине, усталой, с прилипшими от пота к лицу волосами, стоявшей почти у кассы, откуда-то протиснулась ее знакомая, такая же усталая и седая.
— К Вовке, в армию, — говорила она женщине. — Собрала посылку, а потом думаю — лучше сама слетаю, обниму хоть… Говорят, что там какая-то дедовщина, бьют ребят…
— Сволочи! — сочувственно отозвался ей мужской голос из-за спины Андрея. — Порядка навести не могут! Дай там им, мать, разгона!
Но когда эта мать попыталась пристроиться у окошечка, тот же мужской голос осадил ее:
— Куда!.. Куда, голубушка! Разжалобила, да?
Женщина-очередник, смущенно поправляя слипшиеся волосы, неуверенно пояснила:
— А она тут стояла…
— Смотри! — предупредил и ее уже совсем другой, старческий, хрипловатый, голос. — Поставишь — вылетишь сама!
И обе женщины безропотно подчинились…
«Невероятно! — думал Андрей. — И ведь выгнали бы, и никто бы не заступился — чтобы не вылететь так же. И все выглядело бы, наверное, справедливо, право…»
А в очереди стояли обычные люди, каких он каждый день встречал на улице, на работе, и говорили они между собой вроде бы об обычном, но все равно как-то неуловимо не так, не то, и только между собой. Для других они как бы уже не были индивидуальностями.