Одна маленькая, жилистая старушка рассказывала своей соседке по очереди, как соседке по лестничной площадке, что дочь ее Клавка снова «выставила» Ваську за то, что тот каждый день «на ушах приходит». И неважно ей, вероятно, было, что никто не знал ни ее Клавки, ни ее Васьки. Она тут, в очереди, словно чувствовала себя своей, на месте, и радовалась возможности пообщаться — говорила живо, жестикулировала, норовила заглянуть соседке в глаза. Ее все вокруг, наверное, устраивало, воспринималось будничным, привычным. Казалось, очередь была формой ее существования — так естественно и просто она в ней себя вела.
— Закон издали, — иронически фыркала старушка, утирая костлявой рукой губы. — Так он приноровился какую-то пасту жрать. Нажрется — и дурак дураком. Слышишь?
Ее высокая соседка, в темных очках, молча и вежливо улыбалась.
— Недаром говорят, — хотела вступить в разговор цыганского вида женщина со стороны, — им, мужикам, хоть кляп в рот, так они через глаза налижутся.
Женщина протиснулась к собеседницам, понимающе поцокала.
Но даже эта общительная старушка не повернула к ней из очереди головы — как к чужой.
— Вон в Узбекистане, — заговорил бас с хвоста. — Председатель колхоза… чего только у него не обнаружили: и золото, и бабы…
— Не говорите!.. Пораспускали!.. Советская власть не дошла еще туда! — волной от него прокатилось по всей цепочке до окошечка. — Овец отары — не знают чьи, не признаются…
Очередь, вероятно, не могла обходиться без будоражащего разговора. Ей словно постоянно нужно было поддерживать свой тонус.
— И у нас не лучше, — попыталась еще раз приладиться к волне все та же цыганского вида женщина со стороны. — Вон директор компрессорного… Да и вообще, как ни раскроешь газету — так про какого-нибудь директора! Сажать их всех надо, что ли?
— Ну уж прямо так и всех! — заспорил с ней даже неочередной мужчина с солидным пузцом — возможно какой-нибудь начальник. — У нас вон работягу с целой коробкой передач поймали. И что же: сажать теперь всех работяг? Пойдем теперь один на одного?
Очередники смолкли, покосились на окружение.
— То ли дело мы, — вполголоса, явно в расчете только на своих, пошутил красавец парень у окошечка. — Стоим вот тут один за другим — и все равны, как на кладбище: начальники и подчиненные, мужчины и женщины… Все единоликие и единосущие…
Андрея всегда коробило, когда Галина за ужином вдруг начинала выкладывать ему про озверевшего мужчину, который жену свою зарубил, а мешок с ней к остановке такси вынес, то про председателя горисполкома, которого теперь, из-за аварии на каком-то доме, непременно должны были снять, то про ожидаемое повышение цен на сахар.
— Ты бы лучше газету читала, — морщился он. — А то набираешься всяких сплетен!
— Да эти сплетни, — оскорблялась Галина, — если хочешь знать, достовернее того, что ты в передовицах навычитываешь…
А сейчас даже он, точно пропитавшись общим духом, неожиданно для себя, стал вслух ругать аэровокзальное начальство:
— Ну не продохнуть, — хоть ни к кому вроде бы конкретно и не обратился он. — Пишут о заботе, о внимании… Неужели они не догадаются окна открыть?.. Или вентиляцию какую сделать, а?..
— Правда что, — тут же поддакнула девушка за его спиной. — Сто потов сойдет, пока тут…
Она, отвернувшись от него и смущенно оттянув лиф платья, подула себе на грудь. Других, сторонних, девушка как бы не стеснялась, не видела.
Андрей, поймав себя на этой общности, поразился:
«А если бы я так каждый день, а?! Что бы тогда со мной было?..»
За окошечком, наконец, появилась и основательно устроилась на стуле кассирша — яркая, свежая, с богатыми перстнями на ухоженных руках. Странно, но то, что она была такая красивая и с такими перстнями, казалось Андрею естественным и непременным: там, по другую сторону барьера, находился словно другой, недоступный для него мир, и зарплаты там словно получали несоизмеримо другие. Он, конечно же, ничего такого не думал — просто так запечатлелась эта кассирша в его душе. И даже смотрела кассирша как-то по-особенному: она точно видела всех сразу, а не по отдельности, — совсем как всевластный кумир.
Первоочередной парень, кудрявый белокурый красавец, обольстительно улыбаясь, явно уверенный в своей неотразимости, обратился к ней с заказом. Она, глядя хоть и на него, но как-то будто сквозь, записала заказ на бумажку, кого-то и о чем-то спросила через приемничек, помолчала, потом отрицательно качнув головой, обернулась к усталой женщине, стоявшей за парнем.