Как вчера ни просился он в приемном покое, его в палату к отцу так и не пустили…
«Господи, о чем это я?!» — спохватывался Борис, чувствуя, что у него тоже, как и у женщины, стоявшей рядом, текут по щекам, замерзая на ветру, слезы…
«Может быть, съездить сейчас за памятником, а? — заставлял он себя думать о деле. — А то ведь время пропадает… Хоть с памятником буду…»
Алексеевна, одинокая соседка по площадке, утром рассказала ему все, весь порядок похорон. Она знала его досконально: Борис не раз слышал ее будничные наказы матери:
— Ты, Александра, стучись ко мне каждый день… Если я не откликнусь — открой дверь сама. Я ключ теперь вынимаю. Прибери меня… одежда смертная знаешь где… на грудь положи ту веточку от живого дерева… от того, что на подоконнике… Вот так… — Она показывала, проводила рукой вдоль тела. — Вскрывать меня не надо… врачи знают… Ты только справку от них возьми, а то гроба не получишь… Памятник бери с крестом… Но это уже после, когда могила будет готова…
И сегодня Алексеевна предостерегала:
— Памятник вези сразу же к могиле, в день похорон. А то станешь с ним носиться, как с писаной торбой: погрузить, разгрузить…
Но могилу тоже еще не копали. А ехать на кладбище сейчас, заказывать ее, было рискованно: вдруг еще и завтра не удастся сделать все, что надо?!
«Может, съездить пока за одеждой? Отдать ее в морге… попросить помыть отца, одеть…»
Но и это, наверное, было преждевременно.
«Не будет же он один в костюме среди голых трупов лежать…»
На завтра, на последний день, скапливалась невообразимая куча дел — и все это до часа-двух, чтобы успеть потом засветло доехать до кладбища и засыпать могилу.
«Господи! Что же это за ужас такой — похороны!..»— растерянно шептал он себе…
И именно в это время к нему, боком, тихо, как бы еще один очередник, подсунулся небритый, в лохматой «басмаческой» шапке, парень.
— Гроб? — спросил парень вполголоса, глядя куда-то в сторону.
— Что?.. — не понял Борис.
— Я говорю, гроб надо?
И тут до Бориса дошло: несколько лет назад точно так же предлагали ему в хозяйственном магазине ковер, когда с ними было туго.
— А что, есть? — заколотилось у него сердце.
Парень чуть уловимо кивнул и пошел за ворота, шаркая рукавами о бока грязной синтетической куртки.
Плакавшая рядом с Борисом женщина слышала, наверное, их разговор.
— У вас есть гробы? — внезапно оборвала она всхлипы. — Вы продаете?.. Почем?
— Какие гробы?! — зашипел на нее парень. — Ты что, тетка, чокнулась уже тут?
Женщина с испугом попятилась от него.
«Заплачу, сколько бы он ни загнул», — решил Борис, торопливо шагая за парнем и несколько раз оглядываясь назад — не бежит ли еще кто за ними.
Машина стояла на дороге, прижавшись к поребрику.
— Смотри там, — махнул парень на кузов.
Гроб был закрыт крышкой, чистый, приличный на вид — может быть, даже лучше тех, какие продают в обычном порядке. Но в кузове валялся разный мусор, стояла бочка из-под горючего, бухтой лежал разлохмаченный трос.
— Ты давай скорее, скорее, — поозирался по сторонам парень. — Берешь, нет?
— Да, да, — тоже вдруг чего-то напугался Борис, спрыгивая с колеса. — Только чтоб вы уж и довезли… ну и вообще, что надо…
Парень молча полез в кабину.
Гроб в спешке Борис не замерил и уже в дороге спохватился: подойдет или не подойдет он отцу? Отец был крупный.
«А не подойдет, тогда что? — покрывался он холодным потом. — Бежать за другим гробом?.. Когда?.. Куда?.. А с этим что делать?.. Выбрасывать? Перепродавать?..»
Парень словно угадал его мысли, сказал, сплюнув в открытое окошечко:
— Ты смотри по ширине… А по длине, в случае чего… колени можно подогнуть…
Борис не знал, можно ли, нельзя ли так поступать с покойным, но в парне чувствовался опыт, крепкая уверенность…
На выбоинах и бугорках машину сильно встряхивало — глухо ухал гроб, грохотала масляная бочка — и Борис попросил шофера пересадить его в кузов.
— Буду придерживать… — пояснил он. — А то гроб выпачкается…
— Ну и что? — взглянул на него исподлобья парень. — Все равно потом в землю… Или ты хочешь, чтобы тебя просвистело? Чтобы тебя — следом?..
Он так и не остановился…
В парне было что-то такое, из-за чего Борис никак не мог освободиться от чувства соучастия в чем-то нехорошем. В голову лезли чудовищные мысли: