Однако мать и слышать не хотела, чтобы хоронить прямо из морга. Она, как всегда, посчитала, что дело тут в нем, Борисе, — недотепе и неумехе, — и решила сама, немедленно, ехать за отцом, но вдруг смолкла на полуслове, прижала руку к груди и неловко, согнувшись, прислонилась к стене прихожей. Борис подхватил ее — мать была легкая, иссохшая, «мумия египетская», как шутя называл ее в последнее время отец, — и донес до кровати.
Она нашарила на тумбочке, у изголовья, валидол и, закрыв глаза, торопливо, с сипом втягивая в себя воздух, стала сосать его. Борис присел рядом, пригладил ей жидкие, седые, пучками торчавшие в разные стороны волосы, но она недовольно мотнула головой — и он, чувствуя себя виноватым, тихо, на цыпочках, прикрывая за собой дверь, вышел из спальни.
Есть не хотелось, хотя с самого утра крошки не было во рту. Он все же приготовил себе бутерброд с маслом, налил стакан холодного чая — но кусок буквально застревал в горле…
Лена принесла прямо сюда, не заходя домой, две огромные сумки продуктов. Она молча опустила сумки в кухне на пол, сняла в прихожей пальто, шапку и, сдувая приставшие ко лбу локоны, присела на стул.
Ей сегодня, конечно же, досталось: сдавала с утра на работе срочный проект, который без нее никто сдать не мог, а потом, до сих пор, бегала по магазинам. За одним мясом отстояла, наверное, часа два.
— Устала? — признательно уткнулся ей в затылок Борис.
— Ничего, — Лена глубоко вздохнула и поднялась. — Что же делать?
Она включила разом все три конфорки плиты: поставила на одну чайник, а на две другие — большие кастрюли с водой и стала выгружать продукты на кухонный стол. Куски мяса были крупные, закоченевшие. Лена попыталась ножом разрезать один кусок, но ничего не получилось.
— Оставь, — сказал он. — Отдыхай. К утру оно оттает…
Но Лена надела мамину вязаную кофту, свою шапку, взяла из-под стола топорик и, завернув мясо в газету, направилась к двери.
— Я порублю его тебе… потом… — попробовал остановить ее Борис. — Вот немного отдышусь…
— Отдышись, — ответила Лена. — Я справлюсь…
Тогда он отобрал у нее мясо и топорик и спустился на улицу. Мясо звенело от ударов, как железное, и крошки разлетались во все стороны. У подъезда лампочки не было — светили только окна, — и Борис сумел собрать едва ли половину кусочков.
Этого мяса Лене показалось мало, и она попросила разрубить еще один кусок, потом еще.
«Она же делает это ради меня… ради моего отца…» — старался Борис оправдать перед собой Лену и, казалось, из последних сил тюкал по неподатливым хребтинам и ребрам…
Матери вроде бы стало лучше. Она поднялась, умылась в ванной и, выйдя на кухню, кивнув Лене, снова решительно заявила Борису, что надо ехать в морг и получать отца.
— Мама… но ведь его не вскрывали… — начал было объяснять Борис. — Понимаешь, мама?
— А его и не надо вскрывать!.. — она останавливалась взглядом на кусках мяса, лежавших на столе, и, подрожав губами, упрямо повторяла: — Не надо, не надо…
Борис отгораживал стол от нее.
— И все равно, наверное, нельзя…
— Можно, если захотеть! — распалялась она. — Да ты понимаешь или нет, что значит не провести эту последнюю ночь с тем, с кем столько прожито, разделено радостей, горя?! Посидеть, повспоминать, о себе подумать…
— Ну даже если все будет хорошо… — холодел он от мысли, что придется, вероятно, снова ехать в морг, — если все будет хорошо, то как мы занесем его сюда, на седьмой этаж?
— Занесем! — отметала мать его доводы. — Людей не найдем — сами управимся. Трое же небось…
Она посмотрела на Лену — но Лена с сомнением качнула головой.
— Господи, до чего же вы все черствые! — запричитала мать. — Черствые и бездушные! Как можно так жить? А он ведь, Лен, тебя любил, всегда заступался за тебя… А ты вот так легко… как старый шкаф выбросить…
— Александра Прокофьевна, послушайте!.. — поджала губы Лена, ей, видно, трудно было сдерживаться: столько моталась с утра — и вот… — Александра Прокофьевна, — все же мягче продолжила она. — О чем вы говорите? Разве об этом речь? Просто никто не заносит сейчас… по нашим-то подъездам…
Но мать уже ничего не слышала.
— Боже мой, боже мой! — закатывала она глаза. — Дожились, докатились… Да когда же еще и отрешиться от суеты, вспомнить, откуда мы, кто мы и что нас ждет… Люди мы в конце концов или не люди, железяки какие-нибудь, а?
Мать собрала отцову одежду в белую простыню, оделась. Борис тоже стал одеваться. Он просто валился с ног, но удержать мать было невозможно.