Лена посоветовала сунуть узел с бельем в портфель.
— Так будет приличнее, — сказала она.
Мать с вызовом взглянула на нее и, точно готовая отбиваться, судорожно прижала узел к груди…
Троллейбусы уже ходили редко. К ночи усилился мороз — осел на землю плотной леденящей пеленой. Бориса трясло — не то от нервного напряжения, не то от холода.
«Еще откажутся завтра по такому морозу копать могилу!» — внезапно промелькнула у него мысль.
Он поворачивал лицо и к северу, и к востоку — навстречу легкому ветерку, снимал с рук перчатки — проверял, настолько ли уж мороз силен.
«Не может такого быть, чтобы не копали, — успокаивал он себя. — Жизнь ведь не останавливается в мороз…»
Мать его проблем, кажется, не понимала, точнее, она, возможно, считала, что все делается само собой или кем-то — как раньше, при церкви, или как где-нибудь за границей, по кино: она прижимала узел к груди, будто б обнимала отца и, думая, вероятно, о встрече с ним, с застывшими в уголках глаз слезами неотрывно смотрела на дорогу, туда, куда повезет их троллейбус…
На остановку неожиданно заскочило такси. Таксист спешил в гараж, но Борис пообещал оплату вдвойне — и тот, с усмешкой оглядев их съежившиеся фигуры, сжалился. Борис готов был предложить тройную оплату, какую угодно, если бы таксист заупрямился.
Мать, по-прежнему неотрывно глядя перед собой, всю дорогу молчала. Борис вдруг подумал, что если сегодня еще и с ней что-нибудь случится, то вторых похорон он уже не вынесет. Ему даже жутко стало за себя, за свои мысли…
— Мама… мамочка… — порывисто обнял он мать за сухие плечи. — Ну что ты… ну не сиди так, расслабься хоть чуть-чуть…
Но она точно окаменела: не придвинулась, не прижалась к нему…
Морг, как и предполагал Борис, оказался запертым — на большой висячий замок. Ни над входной дверью, ни внутри помещения света не было.
— Стучись, — сказала мать.
Борис застучал. Стук глухо и далеко отдавался в морозном воздухе. Где-то скрипели по снегу шаги, после стука шаги стихли, потом заскрипели снова, а когда Борис, под взглядом матери, постучал еще раз — еще раз робко стихли и шаги.
— Пойдем, мама, отсюда, — взял Борис мать под руку. — Ты же видишь, поздно.
Мать пошла, но шагала она как-то странно — упираясь каблуками сапог, противясь ему. Потом все же остановилась, освободилась от его рук.
— Где-то же у них есть тут начальство, так?! — потребовала она от Бориса. — Надо дойти до него, заставить все сделать как полагается…
Борис нерешительно сказал, что морг, возможно, подчиняется больнице, — и мать, ничего не ответив ему, покарабкалась через комья земли у траншеи — к приемному покою. Она выбралась на переброшенные через траншею трубы и, спотыкаясь и покачивясь, пошла по ним. Борис, догнав ее, широко расставил для подстраховки руки…
Сестра в приемном покое больницы ничего не могла понять из слов матери.
— Самый близкий… дорогой… Тридцать восемь лет… Ни одела, ни причесала… Тонул из-за меня… кровь отдавал…
Борис стоял пунцовый от ее бессвязных и униженных бормотаний.
— Чего вы хотите? — перебила сестра.
— Чего хочу? — мать оторопело посмотрела на нее. — Так я и говорю — получить его…
Сестра наконец уловила, о чем шла речь.
— Вы в своем уме? — фыркнула она. — Кто же вам ночью выдавать будет? Да и вскрывали ли его?..
Бориса задел тон сестры, но он, в общем-то, и предчувствовал, что так должно было закончиться.
Однако мать возмутилась:
— Как вы смеете так разговаривать?! Кто вам дал такое право?.. Пригласите сюда самого главного!..
— Никого я приглашать не буду! — отрубила сестра. — Ненормальная какая-то…
Сестра, с грохотом двинув стулом, на котором сидела, вышла из приемного покоя.
Мать ринулась было за ней, подергала низенькую дверцу у барьера, пробежалась вдоль него, но Борису удалось удержать ее.
— Мама… да опомнись ты, оглянись кругом. Те времена, когда боялись начальства, давно прошли… Никому ты сейчас ничего не докажешь… тебя же и обвинят. Скажут: орала тут, мешала работать, а тебе-де вежливо все разъяснили…
У матери снова, кажется, что-то случилось с сердцем — она беспомощно попятилась к стоявшим у стены стульям, выставив за спину руки, шаря, отыскивая ими опору…
Они вернулись домой уже в первом часу ночи. Лена приготовила комнату к приему гроба: занавесила все зеркала, сняла со стола скатерть — и поставила голый стол посреди комнаты. Ей, слава богу, хватило такта ни о чем не спросить, и мать только молча взглянула на все эти приготовления и прошла в спальню…