Но тот дружелюбно улыбнулся:
— Тебе?.. Лично?..
— Ну… это… Ну, в общем…
— Понятно, понятно, — все еще улыбаясь и зябко поеживаясь, прервал его парень. — Садись-ка лучше в машину, а то продирает…
В машине было тепло, уютно, тихо играл магнитофон. На заднем сиденье валялся «дипломат» и какая-то толстая мудрая книга, красивая, с золотым тиснением.
— Мороз-то видишь какой, — кивнул парень за дверцу. — Кто возьмется копать?
Борис промолчал.
По тому, что парень не отказал сразу, а пригласил сесть в машину, он чувствовал, что могила будет, надо только со всем соглашаться, не спорить.
— Сам бы ты стал по такой погоде долбить землю? — парень насмешливо посмотрел на него.
Борис снова заставил себя промолчать. Да и что бы он мог ответить? Его хоть озолоти, он бы никогда не сумел заниматься таким делом. Было в кладбищенской работе что-то отталкивающее, жуткое: в этом, что ли, обязательном, неизбежном равнодушии к покойному, в равнодушии к окружающим крестам, оградкам, к самому стоянию там, в могиле, где к вечеру, наверно, ляжет гроб, — знать об этом, помнить потом, всегда…
— В общем, сотняга, — неожиданно четко сказал парень. — И будет прямо у дороги.
Борис не успел даже сообразить, что это значит — «сотняга»: понял только, что все, решено, и почти машинально кивнул.
— Тогда обожди, я сейчас…
Парень решительным жестом попросил Бориса выйти из машины, вылез сам и пошагал в будку.
Только тут, на улице, до Бориса дошло, что такое «сотняга». Вчера он снял с книжки почти все свои сбережения и теперь вот, за два дня всего, спускал их без малого до рубля… Он чуть было не бросился вдогонку за парнем — отказаться, высказать ему все: «Наживаться на покойном?! На горе людском?!»
Но уже через минуту ему стало стыдно перед отцом — точно тот был живой: торговаться, скупиться из-за могилы! Не заработал он, что ли, на нее?..
Парень выглянул из будки и поманил Бориса внутрь.
— Зайди запишись, — сказал он. — И айда.
Парень был уже в брезентовой робе, в черном башлыке, крыльями прикрывавшем шею и плечи.
«Это чтобы земля могильная за ворот не сыпалась», — подумал Борис.
А еще на парне был фартук, длинный, жесткий, как у горнового.
«А это зачем?» — почему-то пытался разгадать он — и возникали невнятные, ужасающие его, догадки…
Отца записали в амбарную книгу. У того, кто записывал, руки были грязные, в саже, и сажа отпечатывалась на всех графах. Какое-то демонстративное неуважение к покойным виделось в этом, но протестовать Борис не решился.
Под датой «28.XII» отец значится не первым, однако место ему все же нашлось, а люди еще подходили и подходили. Тот, кто записывал, при каждом новом очереднике хватался за голову в малахае и протяжно, закатывая глаза, ахал.
«А у меня, слава богу, все пока нормально», — смирял себя Борис со всем — с этой грязной записью, с морозом, с затребованной «сотнягой».
Он шел в потемках за парнем между оградок, увязая местами по колено в снег, спотыкаясь обо что-то, и все пытался запомнить дорогу: вглядывался в очертания памятников, примечал деревья — тонкие, толстые, со сломанными ветками, — но потом, остановившись один раз и оглянувшись на стеной, как в зоопарке, сомкнувшиеся за ним решетки оградок, понял, что вряд ли сумеет выбраться отсюда сам.
— Так я после и не найду могилу!.. — догнал он парня. — Все одно и то же, одно и то же… Хоть зарубки делай…
Парень остановился — перестал ухать коленями в закоченевший, висевший панцирем фартук, — засмеялся, погладил свою бородку: — Ничего. Я выведу тебя на главную линию. У линии могила будет, чуешь? За такую могилу дерутся… а ты как будто и недоволен даже, а?
Крутнувшись, прочертив в снегу фартуком дугу, он по-свойски похлопал Бориса по плечу и подмигнул. Борис натянуто — в знак благодарности — улыбнулся ему. Он никак не мог преодолеть своего отношения к парню — и боялся, как бы тот не заметил этого.
— Где работаешь-то? — спросил парень, пошагав между оградок дальше.
— Учителем, — поспешил ответить Борис.
— Да… а? А в какой школе?
Борис снова, поймав себя на этом, ответил поспешно, угодливо.
— У-у-у! — артистично развел руки парень. — Совсем родня. У меня ведь дочка там у вас учится. У Марии Ивановны… Знаешь такую?