Спиртным начинали торговать с двух часов.
Борис попросил одну из Лениных сотрудниц, чтобы она закупила водку, взяла потом такси — и несколько бутылок привезла на кладбище.
— Сколько? — спросила сотрудница.
— Ну… три… пять… я не знаю, — забормотал Борис. Он и в этом боялся нарушить какой-нибудь древний порядок. — Шоферу, оркестрантам… ну и еще кто пожелает там… на кладбище… В общем, пять…
Пока он распоряжался, гроб сняли с кузова, установили на табуретки, оркестр громко заиграл. Бориса оттеснили. Он вспомнил, что мать собиралась ехать в кузове, и побежал домой за одеждой: надел на себя два свитера, поверх пальто, натянул брезентовый плащ, а для матери взял отцову шубу и ее толстую шаль.
Гроб уже погрузили на машину, поставили рядом с ним две табуретки — для Бориса и матери. Физик тоже забрался в кузов, и ему подали третью табуретку. Борис снял с себя, для физика, плащ, но тот засовестился, отказался, и плащ так и пролежал на памятнике…
Люди расселись в автобусе. Ждали только физрука: оказалось, что никто не подумал ни о гвоздях, ни о молотке, ни о веревках, ни о лопатах. Лопата нашлась всего одна, у шофера автобуса, да и та с коротким черенком.
«Растяпа!..» — проклинал себя Борис.
Пошел снег. Он жутко оседал в глубоко запавшие глазницы отца и не таял. Глаза были как бельмы. Борис сдул снег и попросил физика помочь прикрыть гроб. Отца не стало видно, и мать точно очнулась, спохватилась: еще утром, по справке, был куплен Алексеевной полотенечный материал, — специально, чтобы опускать гроб в могилу, — и Борис побежал домой еще раз. Лифт отключили — боялись, наверное, что покойного будут поднимать наверх, — и, спустившись, Борис дышал, как загнанный…
Шофер потребовал, чтобы он сел в кабину:
— Куда я без тебя поеду? На деревню к дедушке?
Борис, ища поддержки, посмотрел на мать, но она ничего не сказала — и он всю дорогу до кладбища чувствовал себя виноватым перед ней, а еще больше перед отцом — будто б не отдал ему последнего долга…
Он нетвердо знал, где могила, хотя и шел сегодня утром по главной линии, и когда увидел одну группку хоронящих — вроде бы совсем там, на их месте, — то чуть было не закричал шоферу: «Гоните!.. Они захватывают наше!..»
У него зашлось сердце, и он готов был, кажется, на все, даже потянулся для чего-то к лежавшей под ногами монтировке…
Но их могила увиделась прямо за группкой, дальше, под прутьями, которыми прикрыл ее парень-копальщик, — и Борис, откинувшись на спинку сиденья, вытер выступивший на лбу пот…
Он первым выпрыгнул из кабины, подбежал, для уверенности, к соседней могиле, прочитал: Килейкин…
— Тут… слава богу… — невольно улыбнулся он…
Начали выгружаться. Снова поставили гроб на табуретки. Люди молча выходили из автобуса, озирались, заглядывали зачем-то в могилу.
Шофер машины посигналил Борису. Борис отдал ему деньги. Водку еще не привезли, и он добавил десятку на бутылку.
— Помяни, пожалуйста, сам… — попросил он.
На западе, снизу, поднимались черные тучи, темнело. Надо было спешить.
Оркестранты заиграли. Физрук почти с одного маха вколачивал гвозди. Мать, придерживаемая Борисом, стояла точно отрешенная, бессильная, седые пряди спадали ей на лицо.
Физрук командовал молчком: разрезал полотенце, отдал концы мужчинам, и гроб стали опускать. В одном месте гроб не проходил. Тщедушный, с полусогнутыми и дрожащими от напряжения ногами, физик хрипло ругался: «Руки бы им поотбивать!.. Это же надругательство!..»
Мать снова заплакала, Борис занервничал. Физрук отломил прутик, измерил им ширину могилы по верху, спрыгнул в могилу и провел прутиком до самого дна.
— Киньте сюда лопату… — попросил он.
Он срезал с правого борта почти незаметный горбик, выкинул землю, потом выбросил лопату и выбрался сам.
Гроб все же снова заело. Тогда физрук, встав на колени, уперся в крышку, надавил — и гроб прошел. Все стали брать глину, разминать ее и кидать в могилу. Первой это сделала мать — так вроде бы полагалось — потом Борис, а потом уже другие. Взявшаяся откуда-то старушка разрезала полотенце, на котором опускали гроб, и с каким-то приговором совала каждому. Борис понял только «…раба божия… на веки вечные…»
Оркестранты перестали играть и ушли к автобусу.
Земля смерзлась. Ее, оказалось, копальщик оттаивал, отогревал перед тем, как рыть могилу, — и теперь она стала просто монолитом. Хорошо еще, что у шоферa автобуса нашелся ломик… Борис тоже начал помогать закапывать, но его снова отстранили: родному сыну не разрешалось.