Приехало такси с водкой. Оркестранты намерзлись, забились в автобус. Они разливали водку в стаканы, выпивали, морщились, крякали, вытирая губы рукавами пальто, — и Бориса даже передергивало от этого…
Могила получилась неряшливая, в комьях. Но ничего сейчас сделать было нельзя — прикрыли только массивным памятником.
— Нормально, — сказал физрук. — По весне поправите: она так и так осядет…
Заметно стемнело, из кладбищенских кустов густо надвинулся сизый морозный туман.
Борис предложил выпить всем присутствующим, но самому ему это было противно, предлагал он, наверное, нерешительно — и никто его не поддержал.
Мать подошла к могиле, пригнулась к ней, как к гробу, постояла и, не позвав Бориса, сама ушла в автобус. Она, чувствовалось, за что-то снова обиделась на него.
«Просто, должно быть, я сделал что-нибудь не так — по незнанию традиций, обычаев…» — успокаивал себя дорогой Борис.
Лена на кладбище не ездила. Она дома собирала с сотрудницами стол. Наготовили много.
— Сядут одни… выпьют, помянут… Потом другая партия…
Но гостей оказалось не так уж много. Мать это расстроило. Там, в их городе, отца знал чуть ли не каждый, и сегодня бы со всех концов пришли к ним… Она хотела что-то сказать о нем, встала, но вдруг расплакалась, задрожала вся. Водка из рюмки расплескалась по столу…
— Царство ему небесное, — бодро сказала за нее Алексеевна.
Борис потянулся к Алексеевне с рюмкой, но та его остановила: на поминках не чокаются.
И вилок на поминках не полагалось.
— От вилок ему больно будет… — подсказала та же Алексеевна.
Лена за стол не садилась. Она стояла у комнатной двери и следила, все ли у всех есть.
Борис выпил — и почувствовал свинцовую усталость. Лена уловила его состояние, подошла.
— Ты бы лег, — сказала она вполголоса. — На тебе ведь лица нет… А я тут сама распоряжусь теперь…
Он поднялся, обнял мать, прижался к ее горячей щеке. Мать была больна.
— Тебе бы в постель, а? — попросил он. Она покорно покивала, встала. Он увел ее в спальню и уложил на кровать, прикрыв пледом.
Сам он прилег тут же, на кровать отца, — хотел только чуть-чуть отдохнуть — и незаметно уснул. Проснулся он уже ночью, в тишине, от страшной мысли: отцу забыли развязать руки и ноги. Вернее, даже так: отец приснился ему и жаловался: как же я теперь, сынок, с завязанными руками… Борис не знал, развязали руки или нет, не видел этого, но отец во сне был так жалок, такой он был беспомощный, что у Бориса, казалось, разорвется сердце…
2
Беспутная
Был поздний вечер. Где-то в общежитии всего минуту назад пелись по радио веселые песни, а потом вдруг все смолкло, стало тихо и еще более одиноко. За окном виделся кусочек темного, чуть-чуть подсветленного звездами неба. Звезды, казалось, стремительно удалялись от земли, мчались куда-то в бесконечность, которая все-таки представлялась конечной, но такой огромной, когда невыносимо жутко было сопоставлять себя с нею.
Через открытую форточку, как-то вдруг, тонко пахнуло черемухой. Наверное, на ветке под окошком только что распустилась еще одна почечка. А может быть, две, три, десять почек распустились враз этой теплой весенней ночью. Невнятные шорохи, звуки наполняли все вокруг. Даже ажурные тени на стене жили странной безмолвной жизнью: дрожали, порой вроде бы начинали растворяться, исчезать, но потом опять прояснялись, приходили в движение.
«Боже мой, что творится!» — с тоской думала Тася.
Почему-то весной, как никогда, ощущала она свое одиночество. В это время она часто мечтала о какой-то непонятно большой, яркой жизни, которая, наверное, где-то была на земле и которую она почти совсем никак реально не представляла: просто рисовалось ей что-то очень солнечное, зримо стремительное, вихреобразное. И эта жизнь будоражила ее, наполняла душу смутными надеждами и преждевременной тревогой…
Можно было включить свет, раскрутить на всю катушку радио, можно было бы почитать этой бессонной ночью какую-нибудь забавную книжицу, но сегодня почему-то хотелось подольше побыть в этом полуоцепенении, в этом странно остром ощущении той, внешней, таинственной, одухотворенной жизни.
Где-то хрустнула веточка. Тася вздрогнула, напряженно повсматривалась в темную ночь за окном. Но по-прежнему было тихо, пустынно.
— Никого нет, — прошептала она.
Однажды ночью, когда она спала, кто-то трижды постучал в раму. Она в волнении вскочила на постели, прислушалась: легкие шаги доносились с дороги. Она спрыгнула на пол, подбежала к окну, распахнула его, но никого уже не увидела. Она часто потом вспоминала об этом, снова и снова воскрешая в памяти мельчайшие, почему-то ставшие страшно дорогими, подробности этой ночи и мучительно пыталась разгадать: «Кто же это мог быть? Случайный человек? Хулиган? А может… влюбленный?»