И почти всегда он, постучавшийся, представлялся ей крутолобым, с застенчивой улыбкой, очень-очень похожим на одного юношу из политехнического института, с которым ей так и не удалось познакомиться и который теперь, конечно же, никогда не узнает о ее существовании.
«Интересно, — с грустной усмешкой думала она, — первая любовь словно создает идеал любимого. Потом уж влюбляешься в это… ну, в похожесть, что ли, на него…»
Когда-то давно она дружила с одним мальчишкой-одноклассником. Они допоздна ходили по притихшей, залитой лунным светом деревне, непонятно возбужденные, молчаливые.
— Ты почему молчишь? — время от времени спрашивал он ее прерывистым шепотом.
— А ты?
Он пожимал плечами:
— Не знаю. Скажи ты что-нибудь, тогда, может, и я скажу что-нибудь.
И они снова молчали и ходили.
А потом как-то все это легко забылось, а вот незнакомый юноша из политехнического, которого она и видела-то всего несколько раз на вечерах своего факультета, вспоминался часто, до слез.
«Боже мой, как все-таки жестока природа: она заставляет всех, красивых и некрасивых, любить только красивое…»
А себя она считала даже несимпатичной. Шли годы, а до сих пор не было ни встреч, ни ласкового шепота, ни поцелуев.
«Может, носить для привлекательности забрало?..»
Однажды, когда на втором курсе они были на уборочной, вечером в колхозном клубе произошел такой случай: едва лишь заиграли вальс, как в сторону Таси стремительно направился рослый парень, с клубами русых волос из-под кепки. Он вовсе не понравился Тасе, нет, просто ей было приятно такое неожиданное внимание, такая нетерпеливость. Пунцовая, она встала ему навстречу. Но парень прошел мимо нее к железному бачку с водой, возле которого она сидела, и начал жадно пить. Весь клуб видел это, и кто-то громко расхохотался…
Взошла луна, осветив бледноватым светом бесчисленные дощатые сараи за окошком и одинокую черемуху у дороги. В этой одинокой черемухе была какая-то смутная притягательная сила: притихший темный куст словно жил своей непонятной упоенной жизнью, словно он чуть-чуть дышал, и от этого листья его тускловато и заманчиво мерцали, колыхались, а вокруг витал страстный аромат цветения.
«Боже мой, что творится!..»
Утром был туман, плотный, сиреневый, неподвижно застывший над спящим поселком. Редкие уличные звуки были глухи в нем, и туман, казалось, должен был от этих звуков трястись, как студень. Но туман не трясся и не светлел. Промозглая сырость невидимо вваливалась через форточку в комнату и забивалась во все углы, темные и словно загустевшие от этой сырости. Даже под одеяло проникала она, и тогда становилось зябко, до мурашек.
Спать больше не хотелось.
«Интересно, сколько я спала: час, два, три?» — безразлично думала Тася.
Уснула она вчера как-то мгновенно, крепко, будто бы у нее отключилось сознание, и так же мгновенно, словно от толчка, проснулась. Ей казалось даже, что она не спала вовсе, хотя чувствовала себя отдохнувшей, бодрой. Лишь легкая, приятная грусть осталась у нее на душе от вчерашнего.
— Не надо хандрить, — привычно и вслух сказала она себе. — Жизнь надо делать…
Время, казалось, не двигалось. Тася закрывала глаза, долго лежала так, думала, потом снова открывала их, но по-прежнему кругом было безмолвие и одноцветный непроницаемый туман. Она снова закрывала глаза, потеплее укутывалась и снова лежала так. В голову приходили неожиданные и порой наивно простые, как у дикарки, мысли, открытия.
«На земле надо быть хозяйкой. Все мое, все для меня: реки, джунгли, Помпея, айсберги, магазины, наряды — все, все, все…»
Обычно, когда ей случалось бывать на людных пляжах, в театрах, она невольно съеживалась, робела среди уверенной, нарядной публики.
«Они ведь такие же гости, как и я, — думала она. — Почему же они чувствуют себя на земле хозяевами, будто бы живут здесь давным-давно, тысячу лет, а я — неустроенная, я — как на чужой квартире?! Ведь все равноправны, всем ведь Земля была подарком, как и мне. Так ведь?»
А то вдруг она серьезно начинала думать о том, что где-то в душе у нее наверняка есть еще совсем-совсем неизведанные чувства. Она фантазировала, представляла душу чем-то вроде трепетного сгустка причудливой формы.