«Вот бы вынуть этот сгусток из груди, и пусть бы он весь-весь соприкоснулся с внешним миром! Все-все, что положено человеку, прочувствовал, а?.. А то живут ведь люди, которые никогда не знали ответной любви и умрут, словно чувства такого в них и не было заложено от рождения…»
Туман постепенно серел, светлел. Потом вдруг солнечные лучи словно прорвали плотную пелену, окутавшую поселок. Туман зашевелился, заклубился, кромки его драных клочьев нежно засеребрились. Он таял, расползался прямо на глазах. Через полчаса только далеко, над речкой, притаившись, распластался, прижался он к низкому кустарнику, как огромная хищная птица. А когда Тася оделась, то и там его уже не было видно.
Комнатка, продолговато неуклюжая, неприветливая сумрачными вечерами, сейчас, в мягком и каком-то дымчатом свете, казалась скромно нарядной, милой. Ярко освещенный стол у окна с аккуратной стопкой книг и настольной лампой был приятно привычен, уютен.
— Вот и все хорошо, — прошептала Тася и рассмеялась тихим облегченным смехом, словно сбрасывая с себя всю вчерашнюю грусть.
Она включила плитку, напевая бодрую мелодию, поставила чайник и села составлять план урока. Через неделю наступали летние каникулы, по программе все уже было закончено, и она повторяла пройденный материал, рассказывала занимательную всякую всячину из географии или истории, пела с учениками песню про параллели и меридианы. Ей вспомнилось, как дня три назад Галя Тарасова, мечтательная, впечатлительная девочка, спросила ее:
— Таисья Егоровна, а есть на земле где-нибудь такие островочки, на которые никогда-никогда еще никто не ступал?
— Должно быть, есть, — неуверенно ответила Тася.
— А точно — есть?
Тася даже смутилась под ее напряженно ожидающим взглядом.
— Есть, есть, — поспешно закивала она. — Конечно же есть. Только ведь никто не знает, где оно, неизведанное.
— Да?!
Галя возбужденно задвигалась, просияла, словно то неизведанное на земле все ждало только ее: проносились, как мгновенья, годы, века, а оно стояло под дождями, под солнцем, совсем-совсем такое же первобытное, какое было тысячи и тысячи лет назад.
«Может, это плохо, что я бродяжий дух в них вселяю, а?» — подумала Тася.
Ее мальчишек и девчонок влекли непроходимо страшные джунгли Амазонки, пугающе недоступная пустыня Гоби, разграбленная долина царей, обледенелая Гренландия, Байкал с суровым баргузином.
— Баргузин — это кто? — спрашивали ее на уроке.
Она объясняла и смеялась, смеялась потому, что
в детстве ей тоже баргузин казался живым человеком. Таким же, как чалдон или кержак, сумрачным, заросшим…
Загремела, окуталась пушистым паром крышка чайника. Тася подбежала, отключила плитку и стала торопливо собирать завтрак. Под ложечкой уже посасывало.
— Ням, ням, ням, — дразняще, сглатывая слюнку, приговаривала она, намазывая масло на хлеб, — ням, ням, ням.
У нее была такая смешная манера — приговаривать от нетерпения, когда она одна и хочет есть.
Поселок располагался в котловине. Полулысые сопки, кольцом окружавшие его, лишь чуть-чуть раздвигались с юга и севера, пропуская мелкую, но с омутами речушку Каменку, возле которой, у обнажения, уже несколько лет разрабатывался каменный карьер. С обеих сторон обнажения низко над водой висели густые кусты тальника, и было хорошо сидеть здесь вечерами, когда все умолкало кругом и только плескалась-журчала у ног вода. Говорили, что в революцию здесь, в старых, давно заброшенных каменоломнях, спрятал Колчак государственную казну, а всех, кто помогал ему прятать и кто вообще знал про эти каменоломни, он расстрелял и сбросил в этот омут у обнажения. И долго, говорят, потом всплывали со дна распухшие посиневшие трупы. Был еще слух, что нашлась какая-то карта на бересте, с указанием места клада, и что будто бы даже приезжала когда-то давно сюда комиссия, но ничего не обнаружила. И потому иногда вечерами, здесь, на Тасю находила жуткая оторопь, и она вздрагивала от каждого всплеска буруна за омутом.
Когда в прошлом году она готовила к ноябрьским праздникам фотомонтаж, то поместила эту быль — не быль на самом переднем месте, обведя ее траурной каймой. Всем это очень понравилось. И на торжественном вечере было много разговоров про какого-то дядю Матвея, чудом будто бы спасшегося при этом, вспоминали про Трифона Дубоедова, который воевал вместе с самим Чапаевым, кто-то принес заржавевший обрез. И обо всем старались рассказать Тасе, и она страшно гордилась собой.